Здесь же (хоть тут и не глава «СОГЛАШАЮСЬ») стоит дать и мнение, почти совпадающее с моим и дающее ответ на вопрос — «почему «безделица» Моцарта кончается мрачно?».
ОТВЕЧАЕТ В. РЕЗНИКОВ (1976 г.).
Самого Моцарта мучает проблема несовместимости двух противоположных начал в его собственной душе. Гармония, входя в Моцарта, обретает в нем «лукавого раба». Моцарт привязан душой к миру, к обыденной жизни, к семье. Моцарт настойчиво показывается примерным семьянином:
Но сила Гармонии, врываясь в душу Моцарта, этот быт резко отрицает. На протяжении пьесы Моцарт рассказывает о создании двух своих произведений, — и обе истории овеяны каким–то мистическим ужасом.
Из двух «творческих историй» мы убеждаемся, что проявление для пушкинского Моцарта «бессмертного гения» было субъективно окрашено в мрачный, черный цвет, потому что вырывало его из любимой простой жизни, вставало перед глазами «гробовыми виденьями», лишало сна.
Моцарт чувствует, сколь неразрешимое противоречие представляет его существование. В предсмертном монологе он вслух произносит свою сокровенную трагическую мысль о конечной несовместимости жизни и творчества:
Но ведь уничтожение мира — и есть величайшее мыслимое злодейство… Так что — не зря именно Моцарта волновал этот вопрос:
Он мечтает хоть как–то согласовать быт и Гармонию…
МОЙ КОММЕНТАРИЙ.
Он прежний. В 1976 году у нас было опасно называть Моцарта музыкальным выразителем идеалов крайнего индивидуализма, и… Они названы Гармонией.
А то, что названо оппонирующим Гармонии бытом, — это ж обычная обывательщина.
И кто тогда были обыватели?
Сказано, что в канун революции низы не хотят, а верхи не могут жить по–старому. Так это сказано не об обывателях, трутнях истории. Это, может, меньшинство, пчелы — недовольны: политики и идеологи от третьего сословия — несправедливостью феодализма, аристократы — скукой своей обеспеченности. И первые — ведут к революции и возглавят ее, а вторые (своим бегством во вседозволенность) — усиливают отвращение к старому строю. (Идеал первых — на восходящей дуге Синусоиды, вторых — на вылете вниз вон с нее.) А большинство, обыватели, — что бюргеры, что аристократы, — им что! Их идеал сегодня и сейчас достижим (он в самом низу перегиба Синусоиды). Всегда доволен сам собой, своим обедом и женой… Им хорошо. И таким и был Моцарт вне музыки.
Естественно, что таким, простым индивидуалистам, идеалы крайних индивидуалистов кажутся жуткими.
Заключение
Пора, давно пора кончать проверку гипотезы о непонимании как причине конфликтов и понимании как предпосылке консенсуса. И вам, читатель, теперь судить, хороша ли эта проверка и выдержала ли ее гипотеза о таком вот художественном смысле «Моцарта и Сальери».
Спасибо за упорство и внимательность, как бы вы ни отнеслись к прочитанному. Вдвойне спасибо за доброе отношение. Но если я вас не убедил, особенно — с тригонометрической аналогией истории искусства, то, напоследок, предлагаю вам самому ответить себе: как же получилось, что не в такую уж простую схему, как синусоида с отростками, уложились — без насилия над ними — идеалы столь многих художников (перечисляю в порядке их упоминания): Гайдн, Глюк, Пиччини, Ричардсон, Бомарше, Руссо, Ватто, Голдсмит, Макферсон, Гете, Шекспир, Байрон, Бекфорд, Гомер, Тирсо де Молина, Корнель, Расин, Мольер, Бетховен, Давид, Радищев, Гнедич, Достоевский, Петроний, Платонов, Буало, а также реальные Сальери и Моцарт и сам Пушкин разных периодов его творческой эволюции?