Я чувствую его зловонное дыхание и морщусь, ощущая, что меня вот-вот стошнит, а он лишь хохочет, рассказывая, как давно мечтал объездить кобылку князя.
Я пытаюсь брыкаться и дергаю ногами, но наши силы неравны. Он наваливается всем весом, выбивая из моих легких весь воздух, а затем единым движением разрывает подол моего платья, а после пристраивается между моих бедер.
Мои силы к сопротивлению тают, а из глаз брызжут слезы, когда я слышу, как он рывком стягивает со своих штанов ремень.
Меня будто оглушают на время, а затем тяжесть чужого тела сверху исчезает.
Я не сразу осознаю, что худшего не происходит, и отползаю в угол, наблюдая за тем, как Угрюма избивает фигура гораздо более крупная. Жестоко бьет кулаками по лицу и мотает его тело, словно тряпку, по всей камере.
И когда раздаются мужские хрипы, мой спаситель встает во весь рост и оборачивается. Тяжело дышит, но смотрит лишь на меня.
Я моргаю, привыкая к свету, а затем цепенею, увидев знакомое лицо. И в его глазах горит ненависть. Ко мне.
Глава 3
Я дрожу, чувствуя, как холод сковывает конечности и проникает в тело, но не могу отвести взгляд от полутемного недвижимого силуэта. Чувствую себя в этот момент дичью, загнанной на охоте в яму. Но вместо того, чтобы дать отпор, мои силы покидают меня, а зубы стучат друг об друга. Сказывается и сырость подвала, и пережитый испуг.
Будучи Беллой Арзамасовой, никто не применял ко мне физической силы, даже пощечины не выписывал, что уж говорить о попытке насилия.
Мне хочется плакать, но я стискиваю челюсти и держу слезы в себе.
– М-м-м, – раздается стон очнувшегося Угрюма.
Он лежит под ногами князя Бронислава, после пытается встать, но его споро бьют носком туфель меж ребер, и он кашляет, отхаркивая, кажется, все свои легкие.
Раздаются приближающиеся торопливые шаги, и вскоре внутрь вбегают трое стражников, один из которых – тот, кого Угрюм назвал Беляком.
– Князь, – растерянно произносит он и опускает взгляд.
Из-за яркого света, пробивающегося через коридор сквозь настежь открытую дверь, мне не разглядеть выражение его лица, но я слышу скрежет его зубов, когда к нему приходит осознание, что тут произошло.
– Гвардеец Угрюм напал на мою женщину, – спокойно произносит Брон и кивает Беляку. – Лишить его личного оружия, имущества и изгнать из столицы Дора и княжества Роден.
– Разве за такое не назначают виру? – шепчет один из гвардейцев, но в тишине его голос звучит чересчур громко.
Несмотря на то, что от голода и мучений у меня раскалывается голова, воспоминания Белославы подкидывают мне знания. Вира – это денежный штраф, какой был и у нас на Руси. Обычно она и выступала возмездием за преступление, в то время как изгнание применялось довольно редко, так как князья и бояре не спешили разбрасываться воинами. Так что гвардейцы неспроста удивлены решением Брона.
– Выполнять! – рычит князь, отчего у меня пульсирует в висках, и вскоре Угрюма выводят под руки, не слушая его возражений и попыток поговорить с князем.
Остаемся только мы втроем – я, Бронислав и Беляк, чье выражение лица я до сих пор не могу разглядеть.
– Что делать с девушкой, князь? – почтительно спрашивает последний у своего князя.
– Отведи ее к Фёкле. Домоправительница в курсе и сама назначит ей работу.
Князь Брон, отдав распоряжение, уходит, а Беляк кивает мне на выход. Несмотря на то, что мое тело болит, а подол платья разорван до середины бедра, я прикрываюсь и иду следом за ним из последних сил, боясь, что князь передумает и оставит меня в казематах до самого утра. Не уверена, что это ослабевшее после родов тело выживет или не заболеет.
Фёкла, подтверждая мои опасения, оказывается сухонькой и длинной, как жердь, старухой неопределенного возраста. Вид у нее суровый, а взгляд жестокий. Она даже бровью не ведет при виде моего измученного вида. Лишь брезгливо морщится, словно я вызываю у нее раздражение.
– Князь Брон распорядился, что отныне ты переходишь в статус челяди. Забудь о том, какие порядки здесь царили прежде. У нас с княгиней Марой свои правила и устои, как обращаться с крестьянами и челядью. Так что не надейся, что былое заступничество князя и то, что ты разродилась от него и привела в этот мир своих выродков, как-то повлияет на мое к тебе отношение. У меня правила простые. Работаешь – заслуживаешь еды, филонишь – сидишь на воде.
– Где мои дети? – сжав кулаки, спрашиваю я упрямо, чувствуя, как от несправедливости жжет глаза.
Я эту Фёклу не знаю, а судя по воспоминаниям Белославы, до приезда Мары ее тут и в помине не было.
– Не твоего ума дела! Будешь разделывать туши на кухне нижнего яруса, дармоедка. А дочурка твоя в этом тебе поможет, тогда ее и увидишь, – грубовато говорит новая домоправительница не из местных.