Гудко молчал.
Последнюю фразу я говорил автоматически, размышляя о том, не устроить ли очную ставку Бондаренко и Гудко. Но решил этого не делать, поскольку и так достаточно вышел за рамки тех инструкций, которые мне дал Климов. Задав еще несколько вопросов Гудко о внешности Еремеева и убедившись, что тот совсем не был похож на Бондаренко (хотя его "светленький шофер" не выходил у меня из головы), я спросил, чем этот Еремеев занимался. Говорил ли он что-нибудь об этом?
— Я понял так, — ответил отец Гудко, — что он где-то философию преподавал. В институте каком-то. Я не интересовался подробно.
В институтах у нас преподается только марксистско-ленинская философия. Неужто это какой-то очередной псих, которых уже не мало расплодилось на кафедрах философии и истории КПСС. Начитавшись первоисточников, эти люди начинали, словно дети, искать правду, сбивать с толку студентов и, что самое печальное, искать запрещенные книги, надеясь именно в них найти ответы на мучившие их вопросы. И в итоге попадали в тюрьму.
Перед тем, как отправить священника обратно в камеру, я вынул из папки пару отпечатанных на машинке листков и подал их отцу Гудко.
— Это текст заявления, которое вы должны сделать по телевидению. Подумайте, почитайте. Если что-то вам особенно не понравится, то мы обсудим это и уберем. Что- то, может быть, вставим. Вам нет никакого резона отказываться. В зоне вам плохо придется. Там вашего брата не очень жалуют. Подумайте. Дело ваше к концу идет. Скоро суд. Так что думайте быстрее.
Я доложил Климову о результатах своей поездки в Лефортово. Он проглядел протоколы допросов Бондаренко и Гудко, ничего не сказал и положил их в сейф.
— А что это за Еремеев такой? — спросил я.
— Еремеев? — переспросил Климов. — Да есть такой. Очень интересный тип.
— А почему же он по делу не проходит? — продолжал интересоваться я.
Климов подошел к окну.
— Погода — роскошь, — проговорил мечтательно полковник. — Сегодня суббота? Поеду-ка я на дачу, порыбачу.
Он повернулся ко мне.
— Ладно, Вася. Спасибо за содействие. Не забуду. Можешь возвращаться домой. Ничего никому не докладывай. Начальников твоих предупредим. Иди выписывай билет, пока канцелярия работает. А то разбегутся все перед выходными.
Я понял, что мне ничего больше знать не положено, и решил от дальнейших вопросов воздержаться.
По дороге на вокзал, куда меня любезно подбросили на казенной машине, я ловил себя на том, что продолжаю постоянно думать об этом странном доме в Дуброво, где так драматически сплелись судьбы якобы незнакомых людей: подполковника Бондаренко и священника Гудко. И, конечно, об этом "интересном типе", как выразился полковник Климов, то есть о Мише Еремееве. Я уже достаточно долго работал в КГБ, чтобы интуицией почувствовать, что вся эта история очень темная, и я в нее вовлечен совсем не случайно.
Ни одна контрразведка не живет по аристотелевой логике. Все логичное должно отметаться с самого начала. Действует только одно правило знаменитого еврейского анекдота с дореволюционной бородой: "Вы говорите, что едете в Одессу. Но вы же действительно едете в Одессу. Так зачем же вы мне врете?”.
Я прошел в прохладное здание Ленинградского вокзала и вышел на платформу. Мой "сидячий" поезд отходил в 15:10. Было без четверти три. Поезд был уже подан, но лезть в духоту загерметизированного вагона скорого поезда не хотелось, и я стал прохаживаться по платформе, поглядывая на зеленеющие цифры электронных часов. С платформы шла лестница, выходящая на привокзальную площадь справа от самого здания вокзала. Среди ларьков и сидящих на узлах и чемоданах людей я как-то машинально отметил зеленый глазок стоящего такси. Не вполне осознавая, что я делаю, я подошел к такси и, открыв дверцу, спросил дремавшего за рулем шоферу "В Дуброво повезешь?"
— Это по Ярославскому? — поинтересовался водитель, хотя по его лицу было видно, что он все знает.
Я ничего не ответил, так как довольно плохо знаю Московскую область. Шофер немного подумал и сказал: "Полтинник". То есть пятьдесят рублей. По тем временам это было очень дорого. Но у меня оставались еще командировочные деньги, и я не стал торговаться.
Шофер вел машину так, как будто ездил в Дуброво каждый день. Серая лента Ярославского шоссе вилась с горки на горку, а я, глядя в окно машины на неповторимую природу Подмосковья, пытался привести свои мысли в порядок и понять, что я, собственно, делаю. Начальство совершенно четко приказало мне вернуться в Питер. А я вместо этого еду в Дуброво, где меня совершенно четко засекут, ведь дом отца Гудко, наверняка, находится под наблюдением если уж не людей Климова, то местного райотдела.