Он говорил:
.....Моя история начинается, собственно, в маленьком Café du Lac в Копенгагене, где я сидел однажды за кофе и газетой под вечер ясного апрельского дня. Кельнер бегал меж столиков, кассирша передавала заказы по телефону, посетители сменяли друг друга, и дым стоял в маленьком зале. Я сидел у полуоткрытого окна. Легкая сизая дымка лежала над морем; воздух был полон весенним трепетом и белые рассеянные облака, легкие, как пух, неслись по синему небу.
Все это — извне и внутри давало мне неопределенное настроение утомления и порыва; утомления, чем? — порыва, к чему? Не знаю; мягкие оттенки чувства мелькали во мне мимолетной тенью, точно отблески на шелку или ветерок над спокойной гладью моря.
Я расплатился и вышел; всеобщее оживление царило на улице. Няньки катили повозочки, из которых мне улыбались маленькие детские лица; мужчины шли в расстегнутых пальто, и в походке и движениях их ясно чувствовалась приятная усталость, которая является ранней весной. Я шел мимо ботанического сада, окутанного синеватой дымкой, поднимавшейся из влажной, нагретой земли. Этот вид возбудил во мне странное ощущение: какое-то воспоминание блеснуло в моей душе, но не воплотилось в определенный образ. Беспокойство, сомнение, неопределенность овладели мной; я не знал, что делать, куда идти. С машинальной бессознательностью я шел по бульвару, и так добрел до парка Эрстеда, где лебеди плавали по голубой поверхности пруда, точно белые облака в небе. Здесь было тихо и безлюдно, и мне стало легче, как будто я нашел что-то из того, что искал. И когда я потом вернулся в шумную улицу и вновь окунулся в ее жизнь,— в громыхание омнибуса, и звонки конки, и суету людей,— во мне снова отлило спокойствие и тягота снова наваливалась на меня липкой массой; но вслед за ней подошла новая высокая волна и смыла с побережья все старое, и вновь предо мной мелькнули белые лебеди на синем пруде, белые барашки в синем небе, влажная дымка и сверкающий воздух, а за всем этим встало передо мной новое видение, которого я так хотел, так болезненно жаждал, к которому так безумно рвался, точно к памяти о первой любви: я хотел видеть черную равнину у синего моря и слышать резкий свист коростеля на далеких долях. И все окружающее стало мне невыносимо гадко: смех мужчин, туалеты дам, уличная мостовая и блеск оконных выставок. Я поспешил домой.
Смерклось. Я затопил камин, лег на кушетку и задумался о себе и о сегодняшнем дне. Но общее впечатление дня не давалось мне; „сегодня“ тянуло к „вчера“, и так все далее назад вплоть до того времени, которым, мне казалось, замыкается этот „отчетный период“. Ты знаешь, что бывает, когда нападешь на след настоящей мысли: сперва мысль вырывается из неопределенной массы, точно искра из угасшей кучи пепла; она тлеет, потом разгорается все ярче и ярче, и вдруг пламя охватывает весь ворох накопленных впечатлений и воспоминаний.
Передо мной сверкала несомненная, непреоборимая истина. Она была ясна, как млечный путь в прозрачном зимнем небе в новогоднюю ночь: жизнь моя уклонилась от ее настоящего, естественного пути; я вдруг понял, что иду не по тому направлению, которое ведет к моей цели. Понимаешь? Род за родом жили мои предки, поглощенные одним делом, в той же местности, в том же доме. Характерные особенности натуры, данные им крестьянским трудом и природой прибрежной датской равнины, могли лишь усилиться в многовековом влиянии наследственности. Этот капитал рос в геометрической прогрессии, как быстрота падающего камня. А я пытался замедлить падение камня, изменить его путь, остановить его в воздухе. Я пытался изменить содержание моей души, окружив ее книжными образами, изменить ее форму по идеалу других общественных классов. Часто, слишком часто я упускал эту истину; теперь я держал ее, точно молодую птичку в руке. Я начал с исследования, что, собственно, противно мне в городской жизни, и кончил ясным сознанием пуповины, которая неразрывными узами связывала меня с родной деревней.
Я вскочил, позвал прислугу, приказал уложить вещи и завтра утром разбудить меня, потом вышел, заказал носильщика и телеграфировал родственнику в деревню, чтобы он ждал меня. Я решил уехать из города, покинуть все города на веки, и чувствовал, что это решение, бесповоротно; оно сковало мою душу.