А со временем и любовь пришла — идиллия в старинном стиле. Потому что я уж сам казался себе парнем в коротких по колени брюках и волосах, выстриженных в кружок, а хозяйской дочери было двадцать лет и ее темные глаза глядели вдумчиво и ласково. Правда, изредка эти глаза пытливо и подозрительно смотрели на меня, и слова падали тогда резко и жестко с ее уст; но парень в выстриженных волосах знал, что это — обычай девушек. И когда ее голос становился мягче, и глаза доверчивее и приветливее глядели на него, то он радовался, как ребенок.
И чудным вечером раннего лета, когда молодежь плясала в лесу вокруг майского дерева, и все вокруг было полно лунного сияния и поэзии, он сделал большую глупость. Как он ни был стар и тронут уже жизнью, все в нем трепетало от счастья, болезненного, странного счастья, когда она молча жала ему руку. Лишь позже, когда парень вновь вернулся к прежней прическе и городскому костюму, лишь тогда он заметил, что в глубине его счастья сидит заноза: он увидел в самой глубине ее ясных глаз недоверчивый вопрос и это обвеяло его холодом ледяного сомнения.
Не для чего говорить тебе, что она носила единственное имя, какое может носить героиня деревенской идиллии. Ее, конечно, звали Анна.
Почти через год, стоя на вершине вон того холма, я заметил на большой дороге экипаж, и в нем двух дам. Одна из них, одетая в красное, вдруг начала махать мне платком. В изумлении я отвечал на приветствие, не догадываясь, кто бы это мог быть; тогда она склонила голову на плечо, и я тотчас узнал ее.
Через два часа я получил от пастора соседней общины записку; он звал меня к себе, обещая показать старую знакомую. В его записке лежала другая:
„Помните, что я говорила два года тому назад на пароходе? Настал великий день итога.
Если-б вы знали как мне хочется вас видеть! Мне ужасно много надо у вас спросить. Не заставьте же меня долго ждать.
Агнесса Линдблом.
Я заметила, что вы меня не сразу узнали: вы так не решительно снимали шляпу. Тогда я положила голову на плечо: я хотела, чтоб вы знали, что я приехала, но не знала, как это сделать“.
Я сидел у открытого окна моей рабочей комнаты. Пчелы жужжали в саду и воздух, чуть не звуча, дрожал от жары. Куры копались в нагретой земле, из которой подымался пар, и моя собака, высунув язык, лежала среди двора.
Я был недоволен Агнессой. Я недоумевал, чего ей надо на моем пути; она могла бы оставить меня в покое. Мне казалось, что я для нее — комнатное растение, которому она из излишнего любопытства мешает пустить корни, вечно копаясь и заботясь, крепко ли оно сидит. Ужели мои связи были настолько непрочны, что боялись прикосновения? Подозрение проскользнуло в мою душу и впилось в нее, как вампир. Но подозрение, что есть что-то, чего бы не хотел, подозрение о наличности чего-то, существующего вопреки нашей воле, такое подозрение похоже на мифическую гидру: когда ей отрубают голову, то вырастает сотня новых — или на червяка, который продолжает жизнь, разорванный на части, — или на паука, ибо оно также из себя плетет целую сеть, которою оплетает всю душу и в которую ловит все порхающие, воспоминания и упивается их кровью.
Раза два за зиму я бывал по несколько дней в Копенгагене, слушал хорошую музыку, вертелся в кипящей жизни, пестрой, как карнавал, бывал в обществе интеллигентных мужчин и дам. Когда я возвращался домой, все казалось мне ужасно бесцветно. Все было грубо, глупо, чуждо и противно мне — местность, и люди, и разговоры, и интересы. Лишь на несколько жалких дней я покинул свою обычную одежду и уж все казалось мне настолько чуждо, что я не сразу и не легко входил опять в колею.
Что это значило? И затем меня пугало еще нечто. В течение года, с тех пор, как я был помолвлен, бывали минуты, в которые моя невеста и я чувствовали себя чуждыми друг другу. Это делалось сразу и никто из нас не мог бы сказать, как это случилось. Мы сидели друг подле друга, но мне казалось, что нас разделяет какая-то матовая стеклянная стена, сквозь которую я смутно видел Анну, и не чувствовал, бьется ли еще ее пульс, тепла ли ее кожа. Случалось — и не раз, — много раз случалось, что я вдруг ничего, ровно ничего к ней не чувствовал, точно ничто нас не связывало, точно она была одним из остальных девятисот девяносто девяти существ в юбках и косах, совершенно не выделяясь из них. И в ней тоже было не все ладно. Чаще всего мне казалось, что я для нее чужой, которому она не может довериться, — загадочное, неведомое существо, с которым надо быть всегда настороже, — неизвестно для какой цели существующий, сложный прибор нежной конструкции, к которому она прикасалась лишь с большой нерешительностью, точно боясь повредить его или причинить себе вред. И когда тень недоверия падала на ее ясные глаза и взгляд ее пытливо останавливался на мне, точно без надежды воскресить изменившие нам чувства, — совесть мучительно терзала меня, как будто я совершил недостойный, неискупимый поступок. Какой поступок? Откуда эта болезнь совести?