Это было на другой день у пастора, после обеда. Одна из дочерей его сидела у рояля, другая занимала мою невесту; я и Агнесса сидели в дальнем углу комнаты. На дворе завывала буря, ветви деревьев бились о стекла, вода шумно журчала в желобе и в комнате; несмотря на раннее время было уж темновато. Непогода, напоминавшая осень, уютная низенькая комнатка с ее идилличным отпечатком ветхозаветной жизни деревенского пастора, сумерки, музыка — все давало мягкое настроение; точь в точь, как сидишь, бывало, ребенком, и ждешь сказки. Агнесса съежилась в уголку дивана, я сидел перед ней на стуле. Громадная пальма осеняла ее своими большими, бледнорозовыми пахучими цветами. Ее красное платье — это был модный цвет сезона — бросало горячие тоны на ее матовое лицо. На спинке дивана лежала ее рука, белая, длинная, узкая.
— Итак? — говорила Агнесса.
— Что?
— Начинайте вашу исповедь.
— С удовольствием.
Она наклонилась ко мне и сказала серьезно:
— Вы счастливы?
— Да.
Мы замолчали. Она взглянула на меня; лицо ее потемнело; она отодвинулась и ее белые длинные пальцы обвили ручку дивана.
— Почему вы не откровенны со мной, как некогда?
— Почему вы так думаете?
— О, я знаю вас достаточно, чтобы видеть по вас, что в вас делается. У вас всегда так сжимается лоб, когда вам больно; и затем в ваших глазах тоже мелькает что-то нехорошее. Я здесь, конечно, не помогу; но, помните, когда-то вы говорили, что вам становится легче, когда я кладу руку на ваш лоб. Вы не спокойны. Или вы будете со мной менее искренни потому, что у вас невеста?
Не медля ни минуты, я рассказал ей все, о чем передумал вчера.
— И когда сегодня я увидел рядом вас и мою невесту, меня поразила эта полная противоположность между вами — точно прямая линия и изогнутая. Моя невеста — проста и несложна; она прямолинейна. Ее фигура знает лишь несколько положений, и душа ее также. Все в ней разграничено и замкнуто; одно душевное состояние не соприкасается с другим; в ней нет переходов, нет оттенков, нет полутонов. Ее радости чисты от всяких туч от всяких сомнений. Ее восхищение высказывается так, как есть, в сырой форме, без оговорок, без задних мыслей. Ничего беспричинного, внезапного, непредвиденного; никаких скачков чувства и мысли. Она — обыденная крестьянская жизнь, и ее существование не полно, пока она не сидит у колыбели своего ребенка. За это я люблю ее.
А в вас я видел образ моего прошлого. В вас воплотился иной мир. Противоположение обострило вашу индивидуальность до классового типа. Вы — изогнутая линия. Ваша душа гибка, как ваше тело; ваши слова оживлены, как ваши тонкие пальцы; настроения вашей души меняются так же легко, как выражение на вашем восприимчивом лице. В вас чрезвычайно развито именно то, недостаток чего бывал мне так тяжел в моей невесте: ваш духовный мир гибок, пластичен; он легко следует за самыми тонкими изменениями моих настроений; он может звучать, как победная фанфара и мечтать, как adagio.
И эта женщина также близка моему сердцу. Но к ней стремится лишь часть меня. Другое я во мне любит прямую линию, любит эти вдумчивые честные глаза, любит мать и дитя, и колыбель. Во мне два я...
Нас прервали; девушка встала из-за рояля и подошла к нам.
Когда мы вечером собирались к отъезду и прощались, я слышал, как Агнесса сказала моей невесте:
— Мы будем друзьями, не правда ли?
Не знаю, что ответила Анна, но я чувствовал, что во взгляде ее мелькает теперь та замкнутая, отталкивающая холодность, которая всегда являлась в ней, когда она не доверяла, подозревала. Это всегда производило на меня тяжелое впечатление, как будто кто-нибудь вяло и нехотя пожимает от всей души протянутую ему мною руку.