Я схватил Агнессу за руку.
— Вот он, вот он...
Я чувствовал как дрожала ее рука в моей, я слышал ее голос, подавленный и трепетный. Она вырвала свою руку и бросилась к дому. Такого выражения ужаса, какое в этот момент промелькнуло на ее лице, я в жизни не видал.
Через два дня я стоял на железнодорожной платформе. Свистнул паровоз, поезд двинулся; платок в длинной тонкой руке долго развевался — потом лицо исчезло, прошли последние вагоны...
Алая заря потемнела вдруг предо мною и все во мне сгустилось в вечную ночь.
Ночь была вокруг меня, и я сидел на развалинах былого... Но я собрался с силами и пошел вперед; ненависть, сверкавшая в моих глазах, светила мне во тьме ночной, и сердце мое было переполнено горечью. И я грозил своему двойнику кулаками, язвил его презрительными словами, затыкал ему пасть, чтобы он не кричал о своих страданиях. А когда я увидал ту, которую он любил, я впал в бешенство, и пена выступила у меня на губах.
Однажды во время жатвы, когда полный месяц стоял над копнами, мы сидели вдвоем на лугу, где разостланы были полосы полотна для беления.
— Лучше бы ты уехал с нею, чем мучить здесь меня, — сказала она. — Ты подходишь к ней, и к таким как она, а не ко мне.
И один улыбнулся, а другой во мне почувствовал безжалостные укоры совести.
— Нам лучше всего разойтись. Мы разные люди.
И опять один во мне злобно засмеялся, а другой скорчился, как червяк.
— Напрасно ты пришел к нам. Лучше бы я никогда тебя не знала.
Я был один. Месяц пожелтел и поднялся высоко в небе. Я встал и пошел домой. Но кто то шел за мной я остановился и обернулся посмотреть, кто это. Но тот тоже остановился.
Я ускорил шаги, чтобы избавиться от него, но он тоже пошел быстрее; я пошел медленнее, чтоб он перегнал меня, но он также замедлил темп. Он упорно удерживал одно расстояние между нами; он бежал, когда я бежал, и полз, когда я полз. Один раз я обернулся и посмотрел ему в лицо: оно было грустно, и голова его была опущена; он выглядел, как бродяга, у которого нет крова на ночь, который бредет без пристанища, без цели, без надежды, не зная, где приютиться. Когда я подошел к дому и остановился на пороге, мне показалось, что он смотрит на меня с горестной мольбой — и вдруг он бросился ко мне, но я захлопнул пред ним дверь.
Два раза с тех пор я слышал, как он ночью стучался в мою дверь; затаив дыхание, я лежал и слушал, и как он стоит снаружи и ждет, что его впустят; и так как никто ему не отворил, то он пошел назад, медленно и нерешительно, а я слышал его шаги, пока они замерли в тиши ночной.
Ни однажды ночью, когда я проснулся, я нашел его подле себя. Было совсем темно, и я не видел его, но я чувствовал его присутствие. Я поднялся и зажег свечу; он лежал съежившись на покрывале точно узелок, и смотрел на меня так приниженно и жалобно, как больной или побитая собака. Что было после, я не знаю; когда я пришел в себя, в окно пробивался серый свет; я лежал поперек кровати, а подсвечник и сломанная свеча лежали на полу.
С тех пор, вот уже месяц, я не видел его. Но каждую ночь он бродит вокруг дома, и я знаю, что когда нибудь он проскользнет во внутрь, и я опять найду его в моей постели. Я чувствую его во всем — в жалобном шелесте вязов, и в грустной музыке, и в вечерних сумерках, и вот, теперь я вижу его в длинных тенях, и которые месяц бросил на поля. Он — бесприютный, и совесть мучает меня, что я не даю ему пристанища на ночь; но он — и враг мой, „он зверь, сосущий мою кровь и я убью его...“
Я вновь стоял пред заброшенным, разоренным домом и думал о той летней ночи в беседке, и обо всем что было связано с этим воспоминанием. Сумерки сгустились, и в домах повсюду заблестели огоньки. Ветер вновь зашумел и вновь над моей головой зашелестели вязы, в шорохе которых чудилось моему другу его мрачное видение. И я думал, что, должно быть, в такую-же ночь, когда так же завывал ветер и шумели старые вязы, он опять увидал другого подле себя. Ибо однажды утром, вскоре после того, как он рассказывал мне свою историю, его нашли мертвым в постели, в лужи крови с ножом в груди, рукоять которого сжимала его рука.