Я долго готовился к церемонии визита, обдумывал каждую мелочь. Например, цветы – нужно ли дарить цветы? Какие цветы? Много роз? Или, наоборот, всего несколько штук? Красные розы? А может, вообще не розы? В конце концов я купил коробку шоколадных конфет; может быть, чересчур большую. Галстук? Просто рубаха? Или пуловер? Кожаная куртка или пиджак? Джинсы или шерстяные брюки? Душиться? Не душиться? Одним словом – куча жизненно важных решений. Когда я, стоя в трусах перед зеркалом, выбирал рубаху, позвонил мой брат Бенно. Я сказал ему, что у меня сейчас нет времени для телефонных разговоров: я готовлюсь к свиданию с женщиной моей мечты. От любопытства он даже начал заикаться и засыпал меня обычными вопросами. Узнав, как долго я с ней знаком и что она к тому же замужем, он сделал тот единственный вывод, на который был способен его посредственный ум: о моей невменяемости. Впрочем, это для него привычная картина, прибавил он, ничего другого от моих отношений с женщинами он и не ожидал. Я сказал: не всем же так везет, как ему с Доротеей, на что он язвительно попросил прислать ему приглашение на свадьбу хотя бы за месяц, а не за несколько дней, как в прошлый раз. Он финансовый служащий, живет в Рурской области, и его супружеская жизнь вряд ли может стать предметом зависти даже для самого отчаявшегося холостяка. Я решил надеть светлый пуловер, но вдруг обнаружил дыру, проеденную молью прямо на груди, и уже в последнюю минуту вынужден был все же надеть рубаху с первым попавшимся под руку галстуком. Ввиду уже упомянутого отсутствия пальто и все еще холодной зимы, мне пришлось надеть еще и нижнюю рубаху из ангорской шерсти, подарок матери; в ней в любую погоду чувствуешь себя как в июле, но выглядишь еще толще, чем ты есть на самом деле. Может, я еще когда-нибудь заставлю проделать Рудольфа все эти фокусы с переодеваниями: до сих пор они мне казались достойными какого-нибудь пятнадцатилетнего Ромео, но теперь, по прошествии стольких лет, я нахожу их трогательными.
Меня очень беспокоила эта загадочная рукопись. Черт меня дернул самому заговорить о ней, так что Аманде ничего другого и не оставалось, как показать мне ее. Вероятнее всего, она никуда не годится. (Это предположение совсем не означает пренебрежительного отношения к способностям Аманды – любая рукопись никуда не годится. Удавшиеся рукописи – такая же редкость, как и золотые жилы, то есть для моего прогноза совсем не требовалось никакой смелости. И я оказался прав на все сто процентов: книга, над которой она работала, не представляла собой ничего интересного. Не то чтобы она была совсем беспомощной – в ней были и слог, и ум, но катастрофически не хватало дерзости и оригинальности. Эта книжка стала бы одной из тысяч книжек, которые годами лежат на прилавках, ни у кого не вызывая желания даже заглянуть внутрь. Ситуацию спасло то, что Аманда хоть и показала мне рукопись, но, к счастью, не очень-то интересовалась моим мнением.) Луиза оказалась дома одна, в то время как Аманда, едва открыв дверь, приложила палец к губам и прошептала, что сын только что уснул. Рудольф принес с собой две свои книжки – одну запрещенную и одну разрешенную и, как уже было сказано, – коробку конфет. На Луизе была черная блузка, которую она явно только что купила; Рудольф готов был поклясться, что она надела ее в первый раз: он заметил на воротнике нитки от отпоротого ярлыка. Я же забыл, во что была одета Аманда. Луиза больше не упоминала о рукописи, у меня же она лежала посреди стола, большая и увесистая. Я решил как можно дольше игнорировать ее, чтобы не разыгрывать любопытство. От этого я стал болтливее, чем обычно.
Комната, в которую она меня провела, производила какое-то удручающее впечатление, я удивился – как такой свежий человек, как Аманда, может тут жить? Позже я узнал, что, выйдя замуж, она получила этот мебельный гарнитур, этот дубовый стол, эти гардины, полки, хрустальные вазы и лепные рамки для картин вместе с мужем как бесплатное приложение и ей просто было лень бороться со всем этим. Она рада была уже тому, что ее собственная комната избежала участи гостиной (хотя, на мой взгляд, и там дело обстояло не самым лучшим образом. Но я не собираюсь делать далеко идущих выводов – может, просто все упиралось в деньги). Пока она ходила на кухню за уже заваренным кофе, я, стоя перед книжным шкафом, пытался читать искаженные свинцовым стеклом надписи на корешках книг.
Наконец мы уселись со своими чашками друг против друга за стол, накрытый парчовой скатертью, и принялись за решение задачи взаимного сближения. Аманда сунула в рот конфету и попросила меня что-нибудь рассказать. Как будто ей было доподлинно известно, что у меня наготове куча интереснейших сообщений. Но я всегда готов к подобным ситуациям – я еще не помню такого случая, чтобы рассказ о моем брате показался кому-нибудь скучным.
Рудольф – без всякого сомнения, самая интересная фигура в нашей семье. Когда ему было двадцать лет, в середине пятидесятых, он как-то раз утром позвонил матери, и та, не дав сказать ему ни слова, попросила его немедленно приехать: мол, нужна его помощь в перестановке мебели, завтра придут маляры, а помощи ни от кого не дождешься. Мать с Рудольфом любили друг друга, как два голубка, Рудольф еще ни разу в жизни не отказал ей ни в одной просьбе, но тут он вдруг стал мяться и в конце концов признался, что звонит из Амстердама и собирается остаться там на пару лет. Мать испустила такой пронзительный крик, что соседка, с которой они еще два дня назад вместе ходили в кино, испуганно постучала в дверь. В следующий раз он вышел на связь через три месяца, уже из Стокгольма, где он работал на кухне какого-то ресторана. Мать сказала: «Все ясно, наш Рудольф стал посудомойкой».
Если мне не изменяет память, он пять раз сидел в тюрьме, каждый раз не дольше двух недель. Сейчас он богат, на него работают три адвоката, и он ни шагу не делает без своих телохранителей. В последние годы всякий раз, когда он звонил и я спрашивал, где он сейчас находится, он отвечал: «Это неважно». Я не знаю, как он заработал свои деньги (бешеные деньги, потому что его подарки оставляют поистине неизгладимое впечатление!), знаю только, что карманными кражами столько денег не заработаешь. Когда я оказываюсь за границей, он приезжает ко мне, невзирая ни на какие расстояния. Правда, он приезжает только после того, как проконсультируется со своими адвокатами: одна страна годится для свидания с братом, другая ему противопоказана – в зависимости от ее участия в конвенции о выдаче преследуемых лиц. Чаще всего мы бросались друг другу на грудь в Будапеште, но он приезжал ко мне и в Белград, и в Софию, и в Каир. В Будапеште я обычно останавливался в гостинице Союза писателей, а он в отеле «Геллерт», где снимал для себя и своих телохранителей (невероятно скромных парней, которые даже не решались смотреть мне в глаза) целую анфиладу. Я никогда не знал, откуда он приехал и куда уезжает. Он утешал меня: «Меньше знаешь, лучше спишь». Однажды в Будапеште, после того как он уехал, я отправился к портье и поинтересовался адресом господина Хэтманна, мол, мне нужно ему кое-что отправить. Приветливый портье полистал в своей книге, еще раз переспросил фамилию. Я повторил: Рудольф Хэтманн, он уехал сегодня. Но тот, еще раз просмотрев все записи, улыбнулся так печально, как могут улыбаться только венгры, и сказал: «Мне очень жаль, но господин Хэтманн у нас не останавливался».
В этом месте мой рассказ был прерван появлением ребенка. Себастьян стоял на пороге, тер кулаками глаза и уже готов был зареветь. Рассказывая, я постепенно все больше влюблялся в Аманду, ведь когда рассказываешь, жизнь не замирает, не останавливается. И вот теперь я с любопытством смотрел на ребенка, без которого мне было не видать ее как своих ушей. Он оказался легким, как пушинка, и гораздо симпатичнее, чем кто-либо из моих многочисленных братьев и сестер в детстве. С этим парнем мы как-нибудь найдем общий язык, подумал я, хотя выражение, с которым он на меня смотрел, не предвещало ничего хорошего.