Касс оттолкнула от себя монолитного мужчину и резко утерла слезы, перехватив дурную метелку. Из-за нее-то, дурочки пылевыводительной, ведьма и оказалась в жестких, но подозрительно крепких объятиях.
– Все с ним в порядке, завтра уже бегать будет! – шмыгнула Касс носом, а потом еще раз и еще…
Молчаливый обладатель вылитой из стали груди навис над Касс, и ей пришлось задрать голову. Он так пристально рассматривал ее, что ведьме сделалось не по себе. Скупое на эмоции лицо еще больше заострилось, что ведьма даже дыхание задержала и, как загнанная лань, абсолютно обездвижимая перед последним спасательным рывком, внимательно наблюдала, как его дрожащая рука приблизилась к ее щеке. Он аккуратно стер что-то теплое под ее носом.
Касс запоздало дернулась, но, заметив нечто красное у него на пальце, и сама дотронулась до своего не за что пострадавшего носика. На ее руке остался алый след. Ведьма умудрилась прямо-таки разбить нос об его железную грудь!
Тот, кто был повинен в том, что сейчас у Касс шла кровь, откровенно наслаждаясь, слизал с пальца ее еще теплую, непрерывно глядя прямо ведьме в глаза. Если бы у Касс все еще было сердце, то сейчас бы оно трусливо сжалось до крохотного комочка и еле-еле билось.
Касс и сама недавно проделала похожий трюк с кровью Бевоза, но смотреть на это и делать это – две разные вещи. Ржавые глаза молчуна подозрительно прищурились, как будто бы он что-то знал, о чем и Касс не знала… но он так ничего и не произнес, а раз так…
Касс решила, что пора было заканчивать это непонятное взаимодействие. Она решительно отодвинулась от глыбы, что по ошибке считается мужчиной или оборотнем, метла с ними, и больше не смотрела на незваных гостей Рвейки. Ведьма торопливо направилась к Гуверу, который с ехидной мордой наблюдал за случайным представлением.
– Господин Гувер, я выполнила вашу просьбу. Ваш гость выспится, и все будет хорошо! Молоко следует вылить за порог, нож закопать на перекрестке двух дорог. – ведьма устало улыбнулась.
– Сделаем, подожди-ка меня, я распределю гостей, а потом займусь тобой!
Касс не нашла в себе сил отказаться, кивнув, она вышла из здания общины и подставила лицо теплому ветерку. Деревенская работа сейчас была в самом разгаре. Касс не боялась, что попадется кому-то на глаза. Однако, любопытные носики детей выглядывали из заборов, из проулков и даже из окон добротных домов. Маленьких обычно с собой работяги не брали, а те, кто постарше, уже вовсю помогали матерям и не могли с любопытством рассматривать ведьму занявшую хижину лесника.
Касс не станет подходить сама, нечего было гневить родителей чумазых хитрюг. И ведьма так и не дождалась результата детского внутреннего противоборства, подойти или не подойти. Гувер вернулся.
– Готово! Они заночуют прямо здесь, а от ужина отказались!
– Какое благородство! – фыркнула Касс, поднимая голову. Сплошная небесная лазурь, ни одного облачка…
– Ну, какое-никакое, но оно… к закату ближе все же отправлю к ним доярку с хлебом и вечерним молоком.
– К ним? Доярку? – удивилась Касс, переводя взгляд зеленых глаз на старейшину Рвейки, – Не ты ли решительно не хотел допускать к ним женщин?
Гувер раскатисто рассмеялся:
– Если бы ты была знакома с Алисией, ты бы так не говорила! Не женщина, а… ведьма!
Касс закатила глаза:
– Что ты еще от меня хотел?
– Что? Подумала, что стану еще просить? Обижаешь, ведьма! Приглашаю тебя в гости!
Касс даже споткнулась на ровном месте от такого заявления и недоверчиво оглядела старейшину с ног до головы, вдруг, она что-то упускала...
– Да, не боись ты, пугливая какая и дурная! Как дочь ты мне, не знаю, как гляну на глазищи твои и кости торчащие, так сердце кровью обливается! Покормлю тебя, худосочную!
Ведьма остановилась и осталась стоять прямо посреди раскатанной дороги, она не могла поверить в услышанное. Гувер же как раз не останавливался, что он мог поделать с правдой – хорошая ведьмочка, добрая! Вон, босая, в оборванном платье, которое вчера, кстати, целым было, а ничегошеньки для себя не попросила! И не попросит!
Старейшина хорошо знал типаж таких женщин – гордые, сильные, непокорные, своенравные, за такую влюбленный мужик глотку порвет. И его любимая такая же была, лошадка необузданная, да только здоровье у нее слабое было, ушла в мир иной и деток после себя не оставила. Гувер тосковал по ней очень, ежедневно, еженощно, но придет время, и любимая позовет его к себе, и он, не сомневаясь, пойдет на ее зов, а пока… Вон, за той седой, молодой и страсть, какой глупой, ведьмой приглядит.