– И никакого сладкого после ужина.
Уилла возмущенно смотрит широко распахнутыми глазами:
– Даже десерт нельзя?
Она произносит это так, словно я люблю пинать щенков или что-то в таком же духе.
– По будням – нет.
– А ты правишь железной рукой, папаша Итон.
Я резко вздыхаю, а мои щеки напрягаются от отвращения.
– Так мы зовем моего отца.
С ее губ срывается тихий вздох, и я замечаю, что ее нижняя губа полнее верхней.
– Тогда пусть будет «папочка Кейд».
Не знаю, чем я заслужил эту пытку, но, должно быть, я сделал что-то ужасное. Я склонен думать, что живу честно и достойно, но все равно на мою долю выпадают одна душевная боль за другой, одно испытание за другим. Вроде как Вселенная могла бы дать мне небольшую передышку.
Вместо этого она дала мне Уиллу, мать ее, Грант.
– Нет, не будет.
Она ухмыляется и с вызовом наклоняет голову.
– Ты должна присылать мне сообщения в течение дня, чтобы я не волновался. И держать меня в курсе всего, что вы делаете.
– Учителей в школе ты тоже об этом просишь?
Откидываясь назад, я оглядываю ее с ног до головы. В этот миг я чувствую, как на моих губах неосознанно возникает ухмылка.
– Нет. Но учителям я верю. Учителя мне нравятся.
Уилла какое-то время медленно моргает, глядя на меня полупустым взглядом.
Молчание уже начинает затягиваться, когда пустота в ее взгляде сменяется чем-то, что, я уверен, больше всего похоже на вспыхивающую ярость.
Да, наверное, это было не очень умно с моей стороны, но все знают, что я не тот, кто дарит людям ощущение тепла и уюта. Каждый раз, когда я позволял себе это в прошлом, все заканчивалось тем, что я вновь и вновь терял какую-то часть себя.
И впредь я такого не допущу.
Люку нужен отец, который будет рядом и сохранит способность испытывать радость, а значит, больше мне нечего от себя отрывать.
– Я догадываюсь, что ты сказал это не просто так.
Я небрежно поднимаю плечо:
– Разумеется.
Она одаривает меня вымученной улыбкой, а ее взгляд вновь тускнеет, покинутый последней живой искоркой веселья и игривости.
– Ну, тогда я пойду.
Она ловко отодвигает стул, встает, а затем разворачивается на каблуках и оставляет меня в одиночестве сидеть за столом и пялиться на ее идеальный зад.
– Уилла. – Она ставит свой стакан с водой в раковину, не обращая на меня внимания. – Уилла.
Она игнорирует меня и направляется по коридору к гостевой спальне, где Люк радостно помогал ей обустроиться пару часов назад. Я слышал, как они болтали. Он спрашивал ее о лошади. О ее гитаре. О том, какая у нее любимая разновидность змей. Как будто это обычный вопрос для знакомства.
Если бы я не боялся разбудить Люка и расстроить его, то повысил бы голос прямо сейчас, но я вынужден кричать шепотом:
– Уилла. – Вот только она ни хрена не слушает.
С рычанием я встаю и иду за ней. Мимо комнаты Люка, прямо к двери ее спальни, расположенной в длинном коридоре, в конце которого – моя спальня.
– Уилла. – Я хватаюсь за дверь до того, как девушка успевает тихо закрыть ее. Очевидно, она старается не разбудить моего сына, и я ценю это – ему не обязательно участвовать в этом разговоре.
Я стою на деревянном полу в коридоре, а она – на ковре в спальне. Медная полоска порога блестит на полу между нами, словно линия на песке между двумя противниками.
Мы противники: я и она.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Уезжаю, – слышу в ответ.
– Почему?
Она закатывает глаза, отворачивается от меня и начинает укладывать вещи в свой едва распакованный чемодан.
– Потому что я не собираюсь проводить лето с женоненавистником, который совершенно не доверяет мне и будет контролировать каждое мое движение каждую секунду, что я здесь нахожусь.
Я отшатываюсь, будто от пощечины:
– Я не женоненавистник.
Она наклоняется за парой розовых пушистых тапочек.
Из тех, что в огне превращаются в пластик.
Я стараюсь не всматриваться в то, как ее шорты плавно ползут по гладкой коже бедер.
– Тогда тебе стоит попробовать не смотреть на меня с такой ненавистью.
Я не первый раз слышу это от разных людей, но впервые сталкиваюсь с реальностью – с вызванными моим поведением эмоциями. Все произошло ненамеренно. И, уверен, такое выражение лица стало моим повседневным. Мышцы, отвечающие за улыбку, давно потеряли тонус.
– Я не испытываю к тебе ненависти.
Она встает, и на ее лице возникает кривая ухмылка, а медные волны рассыпаются по шее:
– Почти одурачил меня.
– Мне очень жаль.
Она выпячивает подбородок и прижимает руку к уху:
– Что-что, простите? Кажется, мне что-то послышалось.