Он был обречен с того самого момента, когда заглянул мне в глаза и решил, будто все обойдется. Слабак. Но он выложит все, что им двигало, и расскажет обо всем, что требовал от него Моралес, прежде чем превратиться в невзрачную горстку пепла. Никто не будет по нему горевать, никто не отправит его прах семье или той самой девчонке.
– Дело в тебе, – посмеивается Лиам. А я знаю, что он и сам не понимает, что с ним творится: язык двигается вопреки желанию, а конечности безвольно обмякают, словно он превратился в послушную тряпичную куклу. Так и есть. Бедняга совсем забыл, что я знаменит не только бескомпромиссной жестокостью, но и способностью подчинить себе любого. Какая разница, что для этого приходится обращаться к метке? – Алекс то, Алекс се. Ты когда в последний раз обращал внимание, что с ребятами творится, шеф?
Все они смотрят на тебя как на слабака. Поставил девчонку выше собственных интересов. Да ты прогнулся под нее, твою мать! Прикончил Салливана из-за того, насколько эта пигалица тупая. Бесполезный кусок дерьма. Я был уверен, что ты ничего не заметишь, ведь Алекс это не касалось. Но ты еще не совсем ослеп, да? Даже когда она у тебя под столом болталась. Понравилось, да?
Знал бы ты, как хотелось тебе в рожу плюнуть, урод. Считаешь, тебе все можно, раз с меткой повезло? Да, у меня такой нет. Но Бакстер тебя к стенке прижмет. С меткой или нет, а от пули в лоб ты все равно подохнешь.
У Моралеса была сотня шансов прикончить меня еще лет тринадцать назад, в Либерти-Сити, когда о Змее никто и знать не знал, но он упустил их все. А теперь решил, будто способен на большее – не просто избавиться от меня, а занять мое место. Отобрать у меня то единственное, чем я дорожу.
Поздновато спохватился.
Я невесело ухмыляюсь и едва не приподнимаю Лиама над стулом, все еще держа за горло. Кожа под пальцами некрасиво пузырится, в небольшой комнате стоит противный запах жженой плоти, но предатель держится. Кривится от боли и скулит, как раненый пес, да и только. Не собираешься сдаваться, тварь? Что ж, я с удовольствием с тобой поиграю.
Одно короткое движение, и между пальцами вспыхивает серебристое пламя. Хватит и пары искр, чтобы Лиам сгорел заживо прямо в этой комнате – от кончиков пальцев до седеющих на висках волос. Губы его приоткрываются в немом крике, во взгляде читается ненависть пополам с откровенной паникой, но он не двигается с места.
Не может, потому что я уже отдал мысленный приказ. Короткий, быстрый и решительный. Ты никуда не денешься, Лиам. Тебе некуда бежать. Ты будешь сидеть здесь, пока я не решу, что с тебя хватит.
Однако его желание жить оказывается сильнее.
– Если тронешь меня, они ее убьют, – бормочет он неразборчиво, нервно поглядывая на пляшущие совсем рядом с лицом языки пламени. – Прикончат, а ты и не узнаешь, где и за что. Или скажешь, что плевать тебе на девчонку? Сейчас ее наверняка уже упаковали и везут подальше отсюда. Без меня ты ее не найдешь.
Так я и замираю с занесенной для последнего удара рукой. Хотелось покончить с этим быстро – несколько обширных ожогов, чтобы предатель мучался от боли и на собственной шкуре почувствовал, что значит идти против правил, и пробитая грудная клетка. Чтобы наверняка. В крайнем случае я бы просто его застрелил.
Но не теперь.
В душу уже закрадываются сомнения, оплетают ее уродливыми щупальцами, и буквально шепчут: он прав. Я понятия не имею, где сейчас Алекс и куда она могла пойти, будучи на взводе. С нее сталось бы как вернуться к себе, так и поехать в Овертаун. А может, прямо сейчас она сидит этажом выше и требует на баре крепкий коктейль, чтобы заглушить противную горечь. Точно такую же, какая пожирает меня изнутри.
– Ты никогда не умел блефовать, – усмехаюсь я в ответ, но в голосе уже не слышно привычной уверенности.
Что-то подсказывает, что Лиам не блефует – просто пытается спасти свою шкуру. Очень может быть, что все это часть большого плана Моралеса. Единственного плана, который может сработать.
Сначала он перетягивает на свою сторону щенка Льюиса и едва не подставляет Алекс, вынуждая ее забиться ко мне под крыло. Потом дает мне время привыкнуть к ней, окончательно привязаться, потому что иначе сложиться не могло. В Алекс я всегда видел нечто особенное. Правильное. Нужное. А следом Моралес просто ждет.
Может, и названивал ей все эти месяцы тоже он. И когда я оступился, он все-таки сделал свой ход. Ведь кто, если не Моралес, знает меня как облупленного? Кто, если не Моралес, видел, что случилось со мной тринадцать лет назад после смерти Эмилии? О, с этого ублюдка сталось бы устроить мне настоящее шоу. Наверняка он еще в состоянии сложить два и два и понять, что кое в чем я не изменился.