Заткнуть бы этот голос совести, чтобы не капал на мозги. Иногда хочется, чтобы над ухом раздавался голос босса – холодный, хрипловатый, шелестящий в тишине подобно шипенью настоящей змеи. Ты справишься, muñequita, у тебя ведь попросту нет выбора. Я не прощу тебя, если ты провалишься. И ты знаешь, что бывает с теми, кто меня подводит.
Бр-р, аж мурашки по коже. Угрозы Бакстера покажутся ласковыми и заботливыми в сравнении с методами босса. Сколько раз я слышала о его подвигах? Кучки пепла вместо особенно гордых торговцев. Покалеченные и навсегда потерявшие возможность жить полной жизнью ребята, которые всего лишь подумали, будто чуть умнее Змея и его маленькой империи. Нет уж, оказаться в их рядах точно не хочется.
В третьем узком столе наконец находится интересная папка: тонкая, всего-то с несколькими листами, распечатанными на дешевеньком принтере, зато какими. Десятки цифр и буквенных обозначений выстроились стройными рядами, а поверх папки небрежно набросано черным маркером «в Либерти-Сити». Значит, здесь у них просто сидят какие-нибудь финансисты – может быть, даже не связанные с Отбросами напрямую. Вот почему расположение настолько неудобное, а хибара – неприметная. Кто полезет в такую дыру? И зачем, если здесь нет ровным счетом ничего, кроме пары старых компьютеров и картотеки со штрафами за превышение скорости? Чудо, что Ксандеру и его ребятам вообще удалось найти этот дом и выяснить, что тот как-то связан с Бакстером.
Я довольно улыбаюсь себе под нос и сую папку под худи. Сумки у меня с собой сегодня нет – она привлекала бы лишнее внимание, – так что придется тащить добычу как в старые добрые времена. Под одеждой, словно я не из секретного убежища преступной группировки документы украла, а стащила банку содовой в супермаркете. Было бы зашибись, если бы главной проблемой в моей жизни снова стала банка содовой, а то многовато всего навалилось.
И когда я собираюсь протиснуться из кабинета обратно в коридор, из-за дверей доносятся тяжелые шаги. Те самые, которых я ждала с самого начала. А следом за ними слышатся голоса: один совсем низкий и грубый, другой – чуть повыше, но отличить их от друга надо еще постараться. Как же все не вовремя.
Быстро осмотревшись вокруг, бросаюсь к платяному шкафу в коридоре и заскакиваю туда не глядя. Внутри воняет жуткой смесью пота, стирального порошка и сырости, и к горлу мгновенно подступает ком. Да, бывать приходилось в местах и похуже, но никогда еще я не оказывалась в двух шагах от пропасти. Если кто-нибудь из них заглянет в шкаф, то придется размахивать меткой, выбора нет. А если от волнения ничего не выйдет? Я же тренировалась только на многострадальном диване в гостиной. Боже, надеюсь, мое тяжелое дыхание не слышно по всей пристани.
Пусть проваливают, пусть проваливают, пусть проваливают. Но эта незамысловатая мантра не помогает: сквозь небольшую щель между дверьми шкафа видно, как в хибару заходят двое мужчин. Высокий и темнокожий с банданой в цветах Отбросов на шее и блондин в спортивном костюме чуть пониже. У этого отличительных знаков банды нет, зато на лице написано – на Бакстера работает, в курсе всех его делишек.
Я сглатываю, нервно перебирая пальцами по чуть теплой метке на запястье.
– Какого хрена все нараспашку? – спрашивает мужик в костюме, когда с грохотом захлопывает дверь за собой. – Совсем от рук отбились?
– А тебя ебет? – фыркает второй и вразвалочку шагает к кабинетам.
Судя по звукам, перетряхивает столы и даже шкафчики, только ничего там не находит. Папка под худи обжигает кожу не хуже метки.
Блядь, блядь, блядь.
– Да здесь же нихера нет, – говорит он уже куда громче, вернувшись обратно в коридор. Со злостью лупит по стене в паре дюймов от шкафа, где я спряталась, и выдыхает так, что даже отсюда чувствуется отчетливый запах перегара. – Куда эти уроды запихали папку? Сказал же в третьем ящике оставить. Мы не нанимались их бардак разгребать – только бумаги для шефа забрать. Понаберут всякого дерьма на работу, а мы потом разбирайся.
Мужики отходят в сторону, несколько мгновений их не видно, слышатся только громкие голоса и бесконечный поток ругательств. Не будь я так напряжена, парочку обязательно взяла бы на заметку. А ведь чаще меня в Овертауне ругался разве что старый Гарольд, когда был сильно зол. На губах проступает нервная улыбка. Твою мать, ну какого хрена мне вечно хочется смеяться, когда паникую? Почему мне не досталась возможность лучше соображать на адреналине, например? Или сила?