Я целовал ее, почти кусая губы, пьянея от ее сопротивления и ответного жара. Держал за затылок, не давая оторваться. Перед глазами плясали искры, голова гудела. Она дернулась, когда мои пальцы нашли ту самую чувствительную точку сквозь ткань белья. Я проглотил ее стон. Она била меня кулачками по груди, по спине – слабые, отчаянные удары, которые только распаляли.
Подхватил ее под попку – такую упругую, мокрую – и взгромоздил на ближайшую парту, встал между ее раздвинутых ног, не прерывая поцелуя. Она отстранилась, запрокинув голову, и я позволил – теперь она лежала передо мной на столе, как подношение. Дыхание частое, прерывистое. Глаза, огромные и темные, почти черные, смотрели на меня со смесью страха, гнева и... возбуждения? Грудь вздымалась под мокрой рубашкой, сводя с ума.
Она открыла рот – наверное, чтобы крикнуть, – но я снова накрыл его своим, глуша протест. Молчи. Умоляю. Не отталкивай. Только не сейчас. Чувствовал себя поездом, сорвавшимся с крутого склона. Остановки нет.
Ее руки снова забарабанили по моей спине, царапали кожу сквозь рубашку. Мне было плевать. Одной рукой я расстегнул пару пуговиц ее блузки, проник под мокрую ткань. Ладонь легла на небольшую, упругую грудь, согревая ее своим жаром. Под пальцами чувствовал твёрдую горошинку, выпирающую сквозь тонкое кружево лифчика. Сорвал его вниз, высвобождая соблазнительную грудь. Не удержался – приник губами к розовой, набухшей верхушке, втянул в рот, задел языком.
Нежная. Сладкая. Её.
Моя другая рука уже была под юбкой, ладонь прижата мокрому белью. Я чувствовал, как она пульсирует там, в самом центре. Она хотела меня! Так же дико, как я ее! Почему же тогда билась, как птица в клетке? Не переставая, лупила меня по спине, царапала.
– Стой! Ник, хватит! – ее голос был сдавленным, хриплым от слез и возбуждения.
От этого "Ник" по спине пробежали мурашки. Я прикусил её кожу, не сильно, но достаточно. И услышал, как она захлебнулась стоном, пытаясь его подавить.
Поднял взгляд. Ее лицо... Зажмуренные глаза, прикушенная губа. Вид такой беспомощной и одновременно невероятно возбужденной свел меня с ума. Дыхание рвалось из груди горячими клубами пара. Холод аудитории перестал существовать. Мы горели.
– Малинка... – прошептал я, перемещаясь ко второй груди, целуя, кусая, теряя остатки контроля. В голове – звенящая пустота и пьянящая эйфория. Так хорошо, так правильно не было никогда. Ни одна не сводила с ума одним лишь поцелуем, одним своим видом. Я будто был опьянён, болен ей.
Марина попыталась свести ноги, но только плотнее сжала мои бедра между ними. Член взвыл от нетерпения, рвал джинсы. Я запустил палец под резинку трусиков... Там было мокро, горячо, невероятно тесно. Черт! Хочу войти в нее! Сейчас же!
– Ник, стой! – ее голос сорвался на плач. – Умоляю, остановись! Пожалуйста!
– Тебе ведь нравится, – хрипло прошептал я, поймав ее взгляд. В нем уже не было прежнего льда. Там горел тот же дикий огонь, что пожирал меня изнутри. Ей нравилось. Я видел это. Значит, и я ей нравился. От этой мысли захлестнула волна животного торжества.
– Умоляю, остановись! В память о нашей дружбе… Прошу… не надо. – Она снова прикусила губу, и это движение, такое невинное и такое безумно эротичное, добило меня окончательно.
Зачем ты так делаешь, если не хочешь?! Ты же меня добиваешь!
Одно движение губ – и я готов взорваться.
«В память о дружбе».
Внезапно, как удар током, пронзила мысль. Я прижался к ней лбом, пытаясь взять себя в руки, поймать дыхание. «Дружба...» Давным-давно. Я почти забыл те дни, когда провожал ее домой. Каждый день. Потому что однажды услышал, как друг отца, тот самый мерзавец, говорил о ней по телефону. Говорил грязно, пошло, с вожделением. А мы были еще детьми! Я знал, что при мне он не посмеет, поэтому стал ее тенью. В школу, из школы.
Марина... Она всегда была умной. Острой на язык. С ней не было скучно. Никогда.
Потом дядя уехал за границу. Я смог выдохнуть. Но затем одноклассники стали смотреть на нее теми же похотливыми глазами. С ними было проще: угрозы, деньги, статус – все работало. Потом пришла идея сделать ее изгоем – так безопаснее. А потом... погибли ее родители. И она исчезла.