– И подумай о том, что произойдёт, когда Островский увидит сына, – выдаёт самый весомый аргумент из всех возможных.
Тру лицо, пытаясь оценить собственные риски от возвращения в столицу. Они кажутся колоссальными. Я пять лет вела жизнь отшельника. Не пересекала границу города, не то что страны.
Но сейчас будто наступил переломный момент. Не только обстоятельства вынуждают вернуться в Москву, но и в целом пришло время. А я хочу, чтобы у моего сына было лучшее будущее. Но мы никогда к нему не приблизимся, если продолжим жить рядом с бабушкой.
Предположим, Островский признает в Леоне сына. Что дальше? У него своя личная жизнь. Сомневаюсь, что ему есть дело до ребёнка от бывшей жены.
С другой стороны, зная внимательность мужчин, Артём может даже не понять, что перед ним его крошечная копия. И я ставила именно на этот вариант.
– Андрей. – Преодолевая внутреннее сопротивление, подхожу к нему ближе, кладу ладонь на его щёку. – Спасибо тебе огромное. Но, если мы всем скажем, что Леон твой сын, Островский даже не взглянет в его сторону. Гордость и спесь не позволят.
От моей близости Ростов смягчается. Я буквально кожей ощущаю, как он расслабляется. Прикрывает веки. Жуёт губы.
– Зря я надеялся, что сумею тебя уговорить, – сокрушённо качает головой, – понял тебя. Принимаю твои правила игры.
Удовлетворённо улыбаюсь, понимая, что этот раунд выигран.
– Но скажи мне, если Леон мой сын, то в каких мы с тобой отношениях? – Андрей пронизывает меня лукавым взглядом.
Медленно выдыхаю.
Кажется, меня пытают, растягивая на дыбе.
Кусаю щёку изнутри.
– Ростов, – пробую добавить в голос строгости.
– Ладно, Ибрагимова, – вздыхает он, – я всё равно не способен сопротивляться тебе. Пусть будет по-твоему. Собирай вещи. Я созову своих людей. Завтра утром вылет. Поедем большой компанией.
Признаться, на подобную щедрость я даже не рассчитывала. Губы растягиваются в улыбке, демонстрируя другу все тридцать два зуба.
– Спасибо, – благодарю, испытывая безграничную благодарность.
Бабушка застаёт меня за сбором чемодана. Мне не хотелось раскрывать её всей правды. Не хотелось, чтобы она ехала с нами. Но кто я такая, чтобы её останавливать? Неизвестно, в каком состоянии отец. И от этой мысли внутри похолодело.
– Диана, ты ведь понимаешь, что не обязана ехать туда и разбираться с проблемами? – спрашивает бабушка.
Качаю головой.
– А кто разберётся? Уж точно не мачеха и не сёстры.
Даже по телефону голос старшей сестры звучал сломленно. Она боялась. Возможно, я даже не понимаю масштаб проблем отца.
Утром скорее очнулась, нежели проснулась. Постель была влажной от моего пота. В голове билась одна мысль – хоть бы успеть.
Я потеряла маму. И теперь жизнь отца на волоске.
А я в шаге от того, чтобы стать сиротой. И из-за кого? Из-за человека, которого я так глупо и наивно любила.
А он методично отбирал у меня всё. Растаптывая мою честь и достоинство. А теперь взялся за семью.
Во мне горело желание мести. Яростное и страшное.
Я пыталась убедить себя, что дело в другом. Но сейчас, лёжа в кровати, понимала, что на самом деле мной движет отнюдь не благородный порыв. Нечто тёмное и страшное ворочалось в моей груди, придавая силы.
Глава 8
Глава 8
Сердце сладко сжималось, когда я смотрела из иллюминатора самолёта на светящуюся, как ёлочный шарик, Москву. Огромную, величественную. В ней легко затеряться. И я молила Всевышнего, чтобы её улочки как можно дольше не сводили меня и Островского.
Против воли мои мысли возвращались к нему. Словно в запутанном лабиринте была лишь одна верная тропа.
Пыталась прикинуть, что почувствую в момент нашей встречи. Испытаю ли я боль? Я столько лет возводила вокруг своего сердца ледяное укрепление, что оно давно должно было потерять чувствительность. Охладеть ко всем. Кроме Леона.
Узнает ли меня бывший муж? Может быть, моё лицо давно стёрлось из его памяти и из удалённых фотографий. Я ведь изменилась. Порой смотрела на себя, а видела черты своей матери. А она была настоящей красавицей.
Детский жирок сошёл с лица. И на месте милых щёчек проявились мягко очерченные скулы. Ямочка на подбородке намекала на упрямый и тяжёлый характер. Только капризные губы могли ввести в заблуждение.
Я больше не ощущала себя ребёнком. Очевидно, потому, что сама его родила. Больше я не имею права позволять себе беспечность или слабость.