— Открой рот.
— Отстаньте! — прогнусавил Костенко.
— Открой, Яков, — я обратился к нему по имени и поймал испепеляющий взор. — Тебе же нечего скрывать, верно?
Его ноздри затрепетали, затем он неохотно подчинился моему приказу и позволил Еве осмотреть язык, а также нёбо. Ей пришлось включить фонарик на смартфон, потому что ведьмовская метка могла прятаться где-то в глубине ротовой полости.
— На нёбе, — бросила она, когда отпустила разъярённого черносотенца. — Полумесяц.
— Я не ведьмак, — выплюнул Костенко с отвращением и злобно покосился сначала на Еву, потом на невозмутимого Кристиана. — Никогда не обращался к черной магии и не занимался поклонением Лукавому. Меня в храме крестили, — он вытащил из-за ворота золотой крестик на кожаном шнурке и продемонстрировал нам.
— Полагаю, священник был пьян, — хохотнул Кристиан. — Если неразвитый дар до сих пор ярко тлеет, а ты так реагируешь на простую ведьмовскую защиту в виде полыни и дохлых сорок, значит, мамочка рассказывала тебе не все.
Костенко дернулся в его сторону, но замер, когда я поднял руку.
— Ты не удивился наличию метки.
— Я — приемный, ваше императорское высочество. Конечно, она для меня не сюрприз, но моя мамаша, — взор, наполненный ненавистью, заставил зеленую кайму вокруг его голубой радужки засветиться, — официально отказалась от меня.
— У нас запрещено бросать детей. Мальчик или девочка, мы всех воспитываем одинаково. Тем более что ведьмаки — большая редкость, — возразила Ева. — За подобное деяние ведьма лишается магии, получает запрет на ведение практики и изгоняется из ковена. Если она убивает ребенка — ее вешают без права на амнистию.
— Ну, моя мать — исключение.
— Ты знаешь ее имя?
Костенко поморщился, и я шумно вздохнул.
— Оставь его, Ева, — попросил верховную ведьму.
— Но…
— Сейчас не время. Да и нет у нас возможности творить правосудие, пока мы на пороге гражданской войны. Никто не знает ни обстоятельств поступка этой женщины, ни причин.
— Ведьмаки и ведьмы должны воспитываться в ковене! — возмутилась она. — Такое преступление нельзя пускать на самотек, мы лишились члена нашей общины!
— Как ты собралась его учить, если вы не умеете работать со взрослыми? — иронично хмыкнул Кристиан.
— Заткнись, племянничек.
— Ваше императорское высочество, — горячо возразил Костенко, — мой старший брат военный, сестра — лекарь. Я хочу и дальше жить так, как жил. Я православный, верю во Всевышнего и Великий суд. Не хочу, чтобы моя… дурная кровь, — он передернул плечами и брезгливо искривил губы, — все испортила.
— Пресвятая бездна, как же вам в храмах голову перекраивают, — передернул плечами Кристиан. — Ты даже не знаешь, какие у тебя способности, а уже психуешь и истеришь на пустом месте.
— Ах ты…
— Хватит!
Мой окрик заставил Костенко отступить от хихикающего зеркальщика и стыдливо опустить голову. После чего он оглушительно чихнул, когда ветер принес с собой ароматы трав, воска и бальзамического состава, которым пропахли тушки мумифицированных птиц. Я устало вздохнул, затем кивнул на черносотенца.
Ева поняла меня без лишних пояснений.
Схватив за руку дезориентированного Костенко, она нашептала заклинание и ногтем начертила руну на его раскрытой ладони. Через несколько секунд прошли насморк, кашель и все сопутствующие симптомы аллергии.
— Теперь круг воспринимает тебя, как своего, покуда живет руна. Месяца на три хватит, дальше придется обновлять, — проговорила Ева, и Костенко брезгливо потер ладонь о пуховик.
— Мне не понадобится. Я здесь только с его императорским высочеством.
— Пусть так.
Ева развернулась на каблуках и зашагала по расчищенной дорожке к дому Германа, а нам ничего не оставалось, как последовать за ней.
Весь путь я прислушивался к мерному стуку ее каблуков, пока размышлял о Костенко и неожиданно всплывших фактов о нем. Времени на запрос дела у меня не было, но, отправляя парня ко мне в услужение, командир обязывался предупреждать о таких вещах.