– Будьте здоровы, – скривился я.
– Спасибо, – ответили мне холодно.
Пришлось занять коронное место за стойкой с баночками и шкатулками времён царской России, почему-то в основном фарфоровых. В зале осматривался высокий хорошо сложенный рыжий парень, на вид лет двадцати. Не захотелось с ним говорить, видно было человек сам справиться, ходит, осматривается и шепчет себе под нос. И всегда так бывает – целый день ждёшь покупателей, а как только плюнешь на всё – они появляются. И парень направился ко мне, но странно, он не смотрел на меня, просто шёл туда, где по идеи находиться продавец, будто о чём-то задумался.
– Здравствуйте, – успел сказать я и тут же осёкся, парня что-то напугало, я даже повернулся, мало ли что могло произойти за спиной, но фарфоровые шкатулки остались на месте и ничьей жизни не угрожали.
Парень с зелёными глазами и россыпью веснушек на щёках смотрел на меня и молчал, он буквально застыл, и когда мне показалось, что во лбу он просверлит мне дырку, я выразил своё недовольство прямо:
– Дырку во мне просверлите, скажите хоть что-нибудь, – парень встрепенулся и не найдя что ответить вышел из магазина, – Нет, и в правду самый логичный ответ, взял и ушёл, – я недовольно оповестил пустоту.
Со странным парнем время пролетело, как комета и минут через двадцать я закрыл магазин. Погода позволила прогуляться – дом Киры находился в паре кварталов от работы. На тонком слое снега пробивались мои следы, шёл я размеренным шагом, наблюдая за проносящимися в темноте машинами. Примерно через десять минут появилось ощущение слежки, может, показалось, но постоянное желание повернуться начало раздражать и мешать хорошей вечерней прогулке. Всё-таки я обернулся: довольно далеко от меня шёл человек, как мне показалось, меня он не видел вовсе и больше никого поблизости не обнаружилось. Раз такое дело, подумал я, нужно разобраться, и пошёл к нему, быстро и с ухмылкой на лице. Когда он понял, что я иду на него и смотрю в упор, он сделал следующее: вдруг прошёлся навстречу – я ожидал объяснений, каких-то разборок, но он свернул в переулок в нескольких метрах от меня, а в переулке, как испарился.
– Что тебе нужно? – крикнул я, но опоздал, – Дёру дал, значит! – закричал я сильнее и сплюнул.
И что вот с такими делать? И кто мне скажет? Я осмотрелся – стемнело почти до мглы, и подумал, что не мешало бы дойти до дома, пусть бежит, захочет встретиться – найдёт меня.
3
Сказать, что я бедствовал – это слегка упростить, хотя мне этот факт не мешал ничуть. В магазине платили подозрительно столько, сколько хватало на квартплату, еду и проезд. Смешно даже, но телефона у меня не было, поэтому я изредка звонил с городского телефона Киры, но чаще родители звонили мне сами. Однажды Кира подняла трубку и познакомилась с Ликой, моей мамой. Было забавно объяснять маме, что Кира друг в прямом, косвенном и переносном смысле. Лика позвонила и сегодня, поздно вечером, напомнила мне о лекарствах, которые я должен принимать и испортила настроение предстоящей операцией, о которой я старался не думать вовсе. Так, если о чём-то думаешь часто – это скапливается вокруг тебя, словно слизь, наседает, облепливает и не даёт покоя.
– Мама, – угрюмо сказал я в трубку, – не нужно напоминать мне о том, о чём я сам никогда не забуду.
– Вильям, как ты там, как память? Всё хорошо? Ты так резко уехал, мог бы остаться, зачем было уезжать, ты же там один.
– Хорошо, мам, хорошо, ты не нервничай, я по-прежнему ни чёрта не помню! – дежурно ответил я. Это стало печальной шуткой, таким своеобразным напоминанием о трагедии. – Я так решил, значит было нужно уехать.
И все же я соврал, вспомнил немного, но молчал, не хотел, не то чтобы сглазить, просто хвалиться не любил. Разговор дальнейший пересказывать не стану – ничего интересного. Выходные я провёл с Кирой, мы как обычно гуляли и говорили и завели довольно интересную тему.
– Ведь невозможно ничего не помнить! – воскликнула она, отрываясь на минутку от любимого дела. – Ты же ешь, ходишь, в конце-то концов – говоришь, это то же память только другая – семантическая, – она присела, завидев кусочек зелени проклюнувшейся через снег.