– Но я не помню воспоминаний о себе, – как же глупо это звучало, я даже усмехнулся.
– А это биографическая память, – она подошла ко мне,– родителей ты помнишь?
– Да, помню.
– Есть такой вид памяти человека, – она уже переключилась на меня, меняя ракурс, – эпизодическая – ты просто не помнишь место и время, и что произошло в конкретный день. Так, ведь?
– Так, – ответил болванчик.
– Ты хочешь вспомнить всё, чего не помнишь, – продолжала она и фотографировала одновременно, размышления и любимое дело она совмещала слишком умело, – но ты не знаешь, что именно нужно вспомнить. Давай сузим круг, слишком сложно пока что, – фотоаппарат она убрала в чехол и повесила на шею, и мы пошли по припорошённой снегом поляне из статуй голых деревьев.
И я задумался, что сейчас мне хотелось бы выудить из головы, и пришёл к выводу, что увлечения: как-то скучно стало в последнее время, захотелось вспомнить, как раньше я прожигал время.
– Можно узнать, чем я занимался: увлечения, хобби.
– Давай попробуем, – Кира приняла серьёзное выражение лица.
Мы присели на подвернувшуюся лавку, Кира всмотрелась в мои глаза, она обдумывала с чего начать. Признаться, я знал, что она новичок, но мне это не мешало и ничуть не пугало – иногда умелый человек не может не то что применить полезные знания в жизни, а даже не сразу направит их в нужное русло. У Киры это каким-то образом получалось.
– Когда тебе становится скучно или грустно, к чему ты тянешься? – начала она с простого вопроса.
– Ну, я иду гулять.
– Но когда ты гуляешь, ты держишься определённых мест?
Честно задумался, и напрягая внутренние рецепторы, я припомнил последний скучный день и ответил:
– Да! Кажется, тянет в лес, в тишину. Куда бы ни пошёл, обязательно зарулю на какую-нибудь поляну.
– А желание что-то сделать есть? Присесть, пробежаться или же залезть повыше, что-то специфическое, не будничное? Представь себя сейчас на такой поляне или в лесу, расслабься и закрой глаза.
Я честно представил себя в лесу: ничего необычного, кругом деревья, делать, конечно, ничего сверхподвижного не хотелось, кроме одного – сосредоточится на самом дальнем дереве и прицеливаться к нему, вымерять расстояние. Странное ощущение я передал Кире, она, хмыкнув, предложила мне пока не открывать глаза и представить возле себя различные предметы, которые она называла.
– Теннисный мяч, – он валялся в снегу и симпатии особой не вызывал, лишь получил пинок, – велосипед, скоростной! – И его я представил, с тонкими куриными колёсами, бараньим рулём, и так противно стало, что он сам и покатился в неизвестность. – У тебя довольно сильные мышцы рук и предплечья, представь, – она ненадолго замолчала,– цель, пробормотала она, – цель, метательные ножи!
Метнув парочку в цель, в моём сознании вспыхнул красный флажок, и я вскрикнул, порезаться я не мог, но боль обожгла руку выше кисти, и ощутил её я самой настоящей.
– Нет, точно не моё!
Вариантов перебрали много: чуть ли не до дротиков и меча для регби, но всё это мне не представлялось никак. Я бы не отнёсся к этой затеи серьёзно, если бы не нашёл продольный, еле видный порез на правой ладони. Мы возвращались домой, и прошли мимо стрелкового клуба, где тренируются в стрельбе из различных видов оружия, от пневматического пистолета до примитивного лука и Кира повела меня туда. Про этот клуб я раньше не слышал, хотя он находился совсем недалеко от антикварного магазина.
– Деньги есть? – вымогательски спросила она, проходя к стойке.
– Найдутся, – скрягой я не был.
Любовью к огнестрельному оружию я не воспылал, в стрелковом зале сероватом и холодном мне стало дурно, а звук выстрелов даже через наушники раздражал до неприличия. К тому же хоть в мишень я и попал, когда её приблизили, я поспешил выйти, ничего не объяснив, ни инструктору, ни Кире. Пули прорезали грудную клетку мишени-манекена, и у меня досадно колыхнулось в груди. Кучности выстрелов удивилась не только Кира, но и инструктор, который упомянул, что я где-то занимался, на что мне осталось только пожать плечами и сказать: «Не помню». И тогда инструктор, уверенный в моей подготовке, мужчина армейской наружности, бритый, голубоглазый и давяще высокий – предложил другой зал и оружие. Я согласился, честно осознавая – в этом что-то есть. Мы перешли в зал, где на стенах висели арбалеты и луки; инструктор осмотрел меня и выбрал средних размеров лук, объяснил, что и как делать и ушёл с Кирой подальше. Натягивая тетиву я испытал необъяснимое чувство дежавю – руки сами, словно знали, что делают и вправили стрелу, я поменял позицию совершенно бессознательно и отпустил тетиву с едким ни с чем несравнимым ощущением досады, будто у меня отняли очень ценное нечто и вот я держу его в руках, а оно уже не такое, каким было раньше. Инструктор довольно хмыкнул, и вручил мне арбалет потяжелей, после нескольких попыток оторвать меня от лука. И с ним я справился, ему не пришлось ничего объяснять. Сначала я долго рассматривал прибор и подсознательно понимал, где и что находится и как с ним обращаться: я упёр арбалет в пол, и зацепил ногой, взвёл механизм, прицелился и с огромным удовольствием услышал свистящий звук болта, вырывающегося из ложбинки. Меня посетило чувство многократного повтора, я выстрели всего раз, а показалось, что намного больше и слух и зрение и телесное восприятие взбунтовались, раз за разом, повторяя момент выстрела. Я насчитал всего тринадцать, и мне стало неуютно, чувство страха, которое сейчас было неуместно, подкрадывалось, а точнее вылезало изнутри, я застыл у мишени и смотрел на неё ошарашенными глазами и совершенно не двигался. Смотрел, пока все пущенные в неё болты не смешались в один, хотя я понимал, что зрение подводит, там же всего один болт, откуда взялись ещё три, непонятно; они слились в единый толстый болт с пушистым жёлто-белым наконечником. Оторваться от магической мишени я не мог, что-то начинало вспоминаться, мелькало: будто я в цветущем лесу возле похожей мишени, я маленький, наверное, лет двенадцать. В видение проклёвывалось что-то серое и мутное, оно веяло опасностью, но его перебивал цветущий лес. И тогда я понял, что серое и мутное – это то, что я хочу вспомнить, тот злосчастный день моей жизни, но как я не старался впустить серое и мутное, цветущий лес останавливал его, как фильтр на кране не пропускает грязь и заразу.