– И получается? – Кирилл усмехнулся. Роща ещё не кончилась, а хрустящий под ногами снег говорил, что они здесь первые гости.
– Не всегда – он вспоминает до определённого момента, а дальше ему что-то мешает, – вспоминая Вильяма, она полностью углубилась в себя, потерялась глазами, и уровень задумчивости на её пухлом беззаботном лице поднялся макушек сосен. Кирилл хоть и присутствовал, но словно шёл поодаль с Биг-битом: задавал вопрос, как кидал монетку и получал ответ, как песню – шла односторонняя связь. Было в Вильяме что-то цепляющее, заставляло оно держаться рядом с чувством спокойствия и уверенности. Даже его память и осколки воспоминаний, которые Кира не без труда собирала, не могли её убедить, что перед ней плохой, тёмный человек. Она настолько бесстрашно лезла в его голову, будто заняла, что не наткнётся в ней на монстров и мадагаскарских тараканов, будто это была её голова и воспоминания в ней настолько важные, что можно пренебречь сном, уроками и утверждённой в самом начале дистанцией. Полмесяца, что она отдалялась от него – стали финишем в бесстрашном забеге, сейчас она остановилась и начинает всё осмысливать. За всё время Кира не дала шанса узнать себя, пока они узнавали его. Но может он не нуждался в разговорах про неё, может, он видел действия, слышал слова – наблюдал за результатами, стремлениями и сам понемногу заполнял пустую чашку «Кира» и то же самое делала она. Кира впервые испугалась того что может открыть, того момента когда это произойдёт, когда Вильям всё вспомнит. За дверью может оказаться, как и чулан, так и грязный подвал, да что угодно, но только не чистая зелёная поляна.
– И если он не может вспомнить, значит это опасно.
– В медицине это зовётся психологический блок, и мы его разбивает с помощью шока. Нам нужно освободить его вторичную память. Шок может быть любым, как резким, так и нарастающим – осознанным. Главное приблизиться к той ситуации, в которой побывал человек, но тут главное не навредить, – доложил Кирилл, они вышли на оживлённое место – пешую дорожку. Кира задумчиво посмотрела на простор вокруг: не так много людей выбрались погулять в центр парка, в основном здешние обитатели, люди которые жили возе парка – их выдавала сытость во взгляде. Но Кира вновь искала уединённый клочочек земли – она нарочно пряталась от людей и любых, даже самых незначительных звуков. Она прошла асфальтированную дорожку поперёк, аккуратно обходя людей, за ней неспешно прошёлся Кирилл, стараясь только не терять её из виду, но когда она зашла в лесопосадку он ускорился. Перед Кирой пролетели двое лыжников, она настолько задумалась, что запоздало среагировала: ещё шаг и её попросту снесли бы, но она вовремя остановилась, отделалась лавиной снега и холодного ветра у самого носа.
– Не спеши так, мы же гуляем.
– Что-то мне кажется, что в нашей медицине такого никогда не сделают – это как-то по-европейски, – опомнилась она и обернулась, её глаза напрямую спрашивали, – И как же нам сейчас повторить ту ситуацию?
– Ничего мы не повторим, но шок обеспечим. Это должно помочь, ты хоть немного мне доверяешь, естествоиспытатель? – Кирилл вновь обнял её, он уже не хотел объяснять свой план и доказывать, что он сработает.
– А может, ты всё же расскажешь?
Кирилл нарочно промолчал.
– Мой метод восстановление и лечение памяти с помощью визуализации безопаснее будет, может, свой способ изобрету и запатентую.
– Попробуй, конечно, но для этого нужно быть специалистом в определённой области: врачом, психологом, парапсихологом. В жизни не всё легко, к чему-то придётся идти долго и упорно и через боль – главное чтобы ты понимал для чего это и стоит ли усилий, – он посмотрел на Киру сверху, та рассматривала фото всё с большей задумчивостью.
На тех фото только выпал снег, ещё проклёвывалась сырая земля и грязные листья, около дерева, легко улыбаясь, стоял молодой человек в кожанке и смотрел на снег. Кирилл сам улыбнулся и тихо, не выдавая себя, продолжил смотреть.
Глава 9.
1
Час операции близился и больше чем мама и отец её никто не ждал. Мне этот факт лишь мешал радоваться жизни и тревожно подступал на цыпочках календаря, отнимая надежду на светлое и хорошее, что могло у меня быть. Я старался не думать о феврале и пересадке сердца, вообще заставил себя принять это как должное и нужное. Было страшно и зябко в душе, хотя так было всегда, точнее последние полгода. Когда у тебя проблемы, и ты остаёшься один – решай их, а если не можешь, займись чем-нибудь, чем угодно, только нервы в коробочку, страх в кулак, а волю вперёд – ты сможешь, ты не застрянешь на операционном столе, очнёшься. Кто был за гранью, как я, говорят, что видели всё, что с ними происходило, и я видел, тогда в больнице. Но интереса не было, лишь то, что от меня осталось, та ментальная оболочка ясно понимала что происходит, что из меня вытаскивают остатки болтов и как они окрасились моей кровью. Мне казалось, если напрячься, сфокусироваться то я смогу вспомнить, что произошло, но всё разбегалось в разные стороны, мельтешило в голове и в тот момент врачи начали меня терять. Я уходил, представляете – уходил, но был рядом, и стало страшно, так страшно, как никогда не было. Я вцепился в себя, но без жалости, а потому что не захотел уйти, не узнав, как оказался здесь на этом холодном столе. Кто в этом виновен, кто в ответе? В тот момент я понял, что из-за того, что я пытаюсь вспомнить – мне больно и тогда я перестал вспоминать: откинул все мысли и стремления, будто ничего не происходит. Врачи дали разряд. Сердце замедлялось с каждым мигом начиная биться слабее и слабее, а когда оно остановиться они ничего не смогут сделать и я это понимал. Я взял и закрыл глаза себе настоящему и себе ментальному. Это всё что я помню, и лучше бы помнил всё остальное кроме этого, потому что второй раз добровольно лечь на операционный стол нет ни малейшего желания. Лика только намекнула, но этого было достаточно, чтобы весь вечер запихивать в себя эти жуткие воспоминания.