– Нет, ты только полюбуйся! Он опять уснул!
Эпилог.
Непривычная суматоха царила в восьмом особняке Кондиторской улицы. Такого не было лет так… никогда. Впервые в родовом имении семейства Леви устраивается подобное мероприятие. Бал! В особняке Леви! Никто из жителей Тэнебриса и подумать не мог, что такое когда-нибудь произойдет и что кому-нибудь удастся дожить до этих времен.
– Видать повод ну просто грандиозный! Что слышно в кругах-то знатных?
– Как? Ты не знаешь? В какой тэнебритской глуши ты живешь? Я хоть и живу на самой окраине и то знаю.
– Ну, так что же? Будешь говорить или нет? – сплетник уже начинал терять терпение.
– Дочка-то Леви взрослой стала, сегодня у нее дебют – первый раз в свет выходит.
– Да ну? Уже что ли? Кажется, вот недавно видел, как их чета в парке гуляла, а их маленькая дочурка семенила между ними. Как время летит, уже вот дебют у нее.
– А сам-то что? Жениться думаешь али нет? Вон смотри уже голова почти седая, а все холостой ходишь. Даже самый отпетый холостяк Тэнебриса и то уже отец, а ты все еще свободный, как перекати-поле.
– Да ну тебя. Сам разберусь, советчики мне не нужны, – ответил поддатый мужчина, гордо выпячивая грудь.
– Ой-ой-ой, гляньте, нахохлился, как петух на жерди.
– Рожу ты свою совсем не бережешь.
– Это ты к чему? … А, стой, не надо!
Пока в какой-то подворотне назревала драка, обсуждаемая всеми чета Леви готовилась к празднику. Слуги сновали туда-сюда, а заправляющая всеми главная горничная наблюдала за их работой.
Улица «Толстых карманов» теперь зовется Кондиторской, то есть улицей Основателей. С рождением дочери Глен отправился в архивные хранилища и засел в них до тех пор, пока среди старых и пыльных бумаг и бюрократических справок не нашел истинное название улицы.
– Чтобы мою дочь звали «толстым карманом», еще чего, – хмыкнул когда-то он. – Ладно я, но чтобы моя родная дочь жила на улице с таким говорящим названием! С этим надо, что-то делать!
– Глен, ты попусту беспокоишься, какая разница, как называется улица, – пыталась остановить мужа Анна, держа на руках меленький кулек с дочерью.
– Ничего не хочу слышать, дорогая. Люблю, целую, – ответил Глен, горячо поцеловал жену и дочь и скрылся за дверьми.
Не один день Глен провел в пыльных архивах. Страшно подумать, сколько пыли вдохнули его легкие и сколько раз архивариусы в мыслях бранили его за сидение в архивах допоздна, что мешало им пораньше пойти домой.
Глен Леви вообще во многом изменился. И изменения в нем начались после свадьбы. К слову, торжество было совсем не пышным. Позвали только самых близких – сестер-служанок и Эмина с его новоиспеченной женой, с которой они успели обвенчаться раньше Глена. После бракосочетания они купили три букета цветов и пошли на кладбище. Не самое первое место, куда могли отправиться молодожены, но это же Глен и Анна, поэтому другого пути у них не могло и быть. Сначала зашли на могилу к Агате Кавалли, на которой провели целый час. Глен рассказывал Агате, все, что не успел рассказать ей при жизни, извинился за то, что ее дочери так много пришлось пережить. Анна же, наблюдая за его хождением из стороны в сторону, то и дело вытирала слезы платком и улыбалась. Потом они направились к могилам родителей Глена, и от его болтливости не осталось и следа. Он вместе с Анной аккуратно положил букеты и еле как выдавил слова извинения за долгое отсутствие, а затем, потоптавшись на месте, собрался уходить, если бы новоиспеченная жена не придержала его за руку. Тут говорить начала она. Поблагодарила за жизнь, которую они дали Глену, сказала, что с прошлого ее прихода статус ее изменился – теперь их сыну она не просто приятельница, а жена. Затем Анна выразила сожаления о том, что им так и не удалось познакомиться при жизни. Чтобы подбодрить совсем поникшую к концу своей речи девушку, Глен вслух стал представлять, как бы состоялось знакомство с его «стариками». Он с жаром заявил, что Вивьен бы стал пожимать ей руку, пока та бы не отвалилась. Потом бы он стал горячо извиняться за то, что нарушил этикет. Глен немного приукрасил реакцию отца, этот человек не стал бы так несдержанно себя вести. Он хоть и может себе позволить по-доброму подтрунивать над гувернанткой на пару с сыном, но никогда бы не позволил себе такого фривольного поведения с женщинами, коих он безмерно уважал. Глен слукавил, чтобы поднять Анне настроение. Ее теплая улыбка была доказательством того, что у него получилось достичь цели. Дэйна же, рассказывал Глен, всеми силами старалась спрятать свое любопытство и поздоровалась бы очень сухо и сдержанно. В тайне же она бы гордилась своей невесткой.