Что касается ее сына, то он не переступал порога ее комнаты, предпочитая держаться от нее подальше, как и предписал доктор. Он ругал отца за то, что тот поступал наперекор его словам, но Вивьен только отмахивался. Глена одолевали смешанные чувства. С одной стороны ему не хотелось заходить к матери, но с другой, мысль придти к ней привлекала. Он знал, что она умирает, он знал, что скоро останется с отцом вдвоем. Так может, проявить к этой женщине, что зовется его матерью, немного сочувствия и проведать ее? Может, она на смертном одре ему, наконец, откроется? Хотя Глена пугало это. Он всю свою жизнь презирал мать, сторонился ее. Намерено заглушал в своих ушах ее сердце, ему не было интересно, о чем оно бьется. Его пугало что он сможет услышать. Подтверждение презрения к нему? Нелюбовь к мужу и сыну? Все это выявляется из ее поступков, но что таит в себе ее душа на самом деле? Еще большее презрение? Глену просто было страшно. Юноша не хотел признаваться себе в том, что всю жизнь искал материнскую любовь. Он ненавидел ее? Да. Презирал ее? О, да. Не понимал ее. Да. Любил ее? Да. Как дитя любит свою мать. Пусть эта любовь и искажена, все же, она есть. А с ней Глен лицом к лицу встречаться не хотел. Когда человек плохой – ненавидеть его проще простого. Любить его – настоящее мучение.
В середине пестрящего жизнью июля, пришедший на очередной осмотр доктор сказал, что Дэйне Леви осталось жить не больше недели. С таким вердиктом он ушел из особняка, не собираясь более возвращаться. Вивьен проводив его, зашел в комнату к жене и просидел до самого вечера, сжимая в ладонях ее слабую тонкую руку. Выходя из ее комнаты, он наткнулся на сына.
– Сегодня же должен был придти врач? Что он сказал? – будто бы у него силой вытягивали эти слова, спросил Глен. Его не было дома весь день.
– Ей осталось недолго, – удрученно и устало ответил Вивьен, обнимая сына за плечо и спускаясь вместе с ним в гостиную.
– Как ты? Ты сам в последнее время выглядишь плохо? – обеспокоенно спросил у него Глен, садясь на свое излюбленное место на диване.
– Тем не менее, я здоров, чего не скажешь о твоей матери, – сухо ответил ему отец. – Может, проведаешь ее? Ты порадуешь ее.
– Не думаю, она плевать на меня хотела.
– Не говори так. Она же твоя мать, – Леви-старший повысил голос, насколько позволяла ему усталость.
– И что? Хоть раз она повела себя в соответствии с этим званием? Почему же я должен вести себя, как ее сын? Мы всю жизнь были чужие друг другу. То, что она скоро умрет, не значит, что во мне должны проснуться сыновние чувства.
–Ты… – Вивьен хотел наругать сына за его жестокие слова, но не стал, в конце концов, он столько лет наблюдал за всем этим подобием семьи, что нет смысла уже спорить об этом. – Я не буду заставлять тебя, к тому же заходить к ней запрещено врачом. Молодец, что следуешь указаниям, чего не скажешь обо мне. Но, она умирает, Глен, ты прав. Я думаю, ты будешь сожалеть всю жизнь о том, что когда у тебя была последняя возможность поговорить с матерью, ты ею не воспользовался. Спроси у нее, почему она относилась так к тебе.