– Конечно, – ответил Вивьен и скрылся за дверью.
У Глена возникло ощущение, что он увидел то, что не должен был видеть. Он уже был готов вернуть сердце матери обратно, но еще одно воспоминание захотело ему показаться. Это было сегодня. Когда к ней пришел ее сын. Такой высокий, красивый. Его янтарные, как у нее глаза, блестели в свете свечей. Как много она пропустила. Все его детство она старалась не обращать на него внимания. Ведь это он украл у нее мужа. Но это был ее сын. Сын от человека, которого она любила всей душой. Она втайне от Глена, втайне от самой себя, гордилась его успехами в учебе, прислушивалась каждый раз к его игре на рояле. Как она волновалась, хоть и не подавала виду, когда она надолго пропадал из дома черт знает куда. А когда Глен первый раз посетил бал, ее лицо озаряла улыбка, как не пыталась она ее скрыть за веером, при виде того, как ее сына провожают десятки глаз присутствующих девушек и дам. Какой красивый сын у нее вырос. Какой достойный мужчина из него выйдет. Пусть она этого и не увидит.
Она закрыла глаза, спросила не Вивьен ли к ней снова зашел. Ей нужно было потянуть время. О чем же разговаривать с Гленом? Это уже давно не маленький ребенок, а взрослый юноша, которого не прогонишь, он может уйти сам. А ей так этого не хочется! Пусть встанет у окна. Не хочу, чтобы он заболел тоже! Разговор совсем не клеится. Что бы Дэйна ни сказала, все какое-то не то. Мать еще называется! Позорище! Хотя чего она ждала? Что ее сын, подбежит к ней и обнимет? От чахотки совсем выжила из ума!
Глен больше не мог выносить материнских чувств. Еле сдерживая слезы, он снова подошел к Дэйне и водрузил сердце на место. Она пришла в себя не сразу. Глен даже испугался не убил ли таким образом собственную мать. Но через некоторое время она открыла глаза и увидела прямо перед собой обеспокоенное лицо Глена. По щекам у него скатывались слезы, его руки мягко покоились на ее плечах.
– Ты что, хочешь заразиться! – она толкала его в грудь, чтобы тот отстранился. Но ее сил не хватало, чтобы Глен сдвинулся с места.
– Ничего со мной не случится! – он, наконец, опомнился, устыдился своих слез и, стирая их ладонью, опустился на пол. Положил голову на кровать и спрятал лицо в изгибе локтя. – Прости меня, – чуть погодя, выдавил он.
– За что ты извиняешься… Глен? – она первый раз назвала сына по имени. Дэйна несмело протянула руку и положила ее ему на голову. Стала медленно гладить его мягкие волосы. – Это мне нужно перед тобой извиняться, сын мой. Прости меня. Знай, что кхе-кхе… кхе-кхе… я… люблю … кхе-кхе тебя… Глен…
Ее кашель усилился, она закрывала рот руками, и Глен разглядел кровавые следы на ее пальцах. Он не знал, что делать. Приступ кашля все не заканчивался. Дэйна продолжала вздрагивать, у нее не получалось откашляться. Юноша выбежал из комнаты и громко позвал отца. Тот быстро выбежал из своей комнаты навстречу сыну. Мягко оттолкнул его от комнаты и закрыл за собой дверь. Глен топтался на том же месте. Слышал, как громко кашляла Дэйна, слышал как быстро колотится ее сердце. Она боялась умирать сейчас. Наконец она почувствовала себя любимой, наконец, поговорила с сыном, столько им нужно наверстать всей семьей. Но уже поздно. Ее давно мучил жар, страшно болела голова, но она заставляла себя говорить с Вивьеном, а потом с Гленом.
Пока отец был в комнате матери, Глен сидел на подоконнике возле рояля и ждал. Он сидел так далеко, чтобы его ушей не касалось биение ее сердца. Чтобы не сойти с ума в тот миг, когда оно остановится. Вивьен не выходил из комнаты жены около часа.
Глен поднялся и снова подошел к двери, прислушался. За дверью было тихо. Нет, сердце Дэйны все еще бьется. Юноша с облегчением постучал в дверь. Раздался голос отца, он разрешил ему войти. В комнате был сквозняк, окно растворено нараспашку. Глен даже поежился. Вивьен сидел на постели своей жены и сжимал ее руку, будто хотел согреть. Ее грудь медленно поднималась от дыхания, глаза были закрыты. На тумбочке лежало окровавленное полотенце. Глен отвел от него взгляд. Он не знал, куда ему приткнуться. Чуть погодя юноша встал по другую сторону от матери, у окна.
– Вся семья Леви в сборе, – тихо сказала Дэйна. Губы ее вяло изогнулись в улыбке. – Умирать одной так страшно, а теперь…
Она замолчала. Глен услышал последний стук ее сердца. Воцарилась давящая тишина. Рука Дэйны обмякла в ладонях Вивьена. Он упал головой ей на живот. Его плечи содрогались от рыданий. Глен никогда не видел отца в таком разбитом состоянии. Любовь всей его жизни умерла. Умерла женщина, на любовь которой он даже не надеялся. Какого узнать о взаимности, а потом потерять этого человека? Глен думал, больно. Он сам не знал, что ему чувствовать? Годами он взращивал в себе ненависть и презрение к матери, а что получается? Его мать оказалась глупой женщиной, повторившей путь своей матери. Не видя никакого результата, она упрямо продолжала идти по проторенной дорожке дальше, потому что не знала, как иначе. Ей никто не показал. Ее никто не научил. И вот когда она, наконец, осознала свои ошибки и раскаялась в них, все бы было совсем по-другому. Семья Леви стала бы настоящей. Если бы только не маленькое «но»… да нет, огромное! Дэйна Леви, его мать, умерла. В первый и последний раз он услышал от нее заветное слово «люблю». Они так необходимы маленьким детям. Особенно, если их произносит мать. Глен вырос без них. Он бы жил без них и дальше совершенно спокойно, если бы не услышал. С последним стуком ее сердца в юноше будто что-то оторвалось, хотя каких-то три дня назад, да что там, сегодня утром, он считал, что отрываться нечему. А теперь он стоит у кровати умершей ненавистной матери и… плачет. Слезы не успевали скатываться по щекам, как Глен тут же промокал их рукавом. Он считал слезы признаком слабости, а слабым себя он считать не хотел. Если разбит его отец, ему ни в коем случае нельзя разбиваться.