Может ее? Притупить желание убивать хватит месяца на два. А если она лишь изменяет мужу, то глядишь и на все четыре. Связать ей руки и подвесить под потолком. Можно медленно располосовать кожу, и, пока она будет истошно кричать, я выпущу ее кровь, вспорю живот и…!
С силой прикладываю сигаретный окурок к тыльной стороне ладони, наплевав на то, что останется очередной шрам, тем самым приводя себя в чувство, и хлопаю дверью машины.
Достало.
Надеюсь, та тварь, которая наградила меня этим, сейчас мучается в аду и так же страдает, как и я.
Та тварь… А ведь он тоже когда-то был простым человеком, которому «посчастливилось» стать следующим. Эти мысли заставляют проявить сострадание к нему. Но только на секунду.
Задумываюсь. А ведь я был тогда совсем мал, когда стал таким. Понимаю, что разум снова уносит меня в столь болезненные воспоминания, где мне раз за разом приходится наблюдать за собственным падением в бездну.
Я не скажу, что рос в нищете, но мы не были богаты. Покупали всегда все по необходимости, и в доме всегда была еда. Но родители никогда не баловали меня новыми игрушками или какими-нибудь другими детскими вещами. Максимум, я мог получить старые, погрызенные и короткие карандаши, которые отец мог взять со своей работы.
Кажется, была зима. Я помню, что сидел дома в своей комнате, пока мать была на кухне и пила очередную бутылку чего-то красного. Это сейчас я понимаю, что это было вино, но раньше… Для меня было загадкой, почему, когда мама плакала, она пила этот напиток. Отец, вроде, задерживался на работе. Снова. Я слышал, как она ругалась с ним по телефону, постоянно спрашивая, кто та мразь, что пытается увести его из семьи. Я никогда не придавал значения их словам, да и не особо мне было интересно. В такие моменты я предпочитал сидеть тихо в своей комнате и рисовать.
В тот день я тоже рисовал. Рисовал большого льва. Зеленого, потому что красный и желтый карандаш у меня закончился. Отец обещал принести с работы новые огрызки, но, судя по маминым слезам, он уже и не помнил о том, что обещал мне вчера. Поэтому я решил не ждать и принялся рисовать зеленым. Получалось ничуть не хуже. К тому же, я думал, что мать порадуется моему рисунку и перестанет плакать… Хоть мне и было все равно на их очередную ссору, успокоить маму хотелось.
— Мама, мама, я нарисовал льва! — Я старался изобразить радостный голос, в надежде, что она отзеркалит мое настроение. — Правда он зеленый, но когда папа принесет мне оранжевый карандаш… Мама?
Не знаю, зачем я вообще вспомнил об отце, потому что, после слов о нем, мать посмотрела на меня с такой злобой и ненавистью, что я забыл все, что хотел сказать. Я попятился назад, роняя свой рисунок и зеленый карандаш, который был самым длинным из всех и на который мать тут же наступила, вдавливая его в пол с такой силой, будто надеялась, что вместо карандаша сломается моя шея.
— Лучше не попадайся мне сегодня на глаза, маленький ублюдок! — Мать перехватила бутылку с красной жидкостью за горлышко так, будто намеревалась снести мне ею башку, совершенно не обращая внимания, что все вино стало выливаться на пол.
Я тогда впервые испугался ее. По-настоящему. И не придумал ничего лучше, чем убежать к себе в комнату. Мать не пошла за мной, видимо была расстроена, что все же на месте карандаша была не моя шея, или же тем, что разлила свое пойло. Не знаю.
Знаю лишь то, что когда я вернулся в свою комнату, услышал, как она ругалась. Говорила что-то о бесполезном выродке, который только и делал, что путался под ногами. Тогда, своим детским разумом, я подумал, что она говорила про соседского кота, который иногда приходил к нам и клянчил еду. Сейчас я понимаю, что говорила мать обо мне.
Запершись в своей комнате, я слушал мамино бормотание, боясь, что она зайдет ко мне и сделает то, что сделала с несчастным карандашом. Тело билось в конвульсиях, и я потерял счет времени. Мне казалось, что я стоял там вечность.
А потом услышал звук открывшейся входной двери.
Отец вернулся.
Я так обрадовался, что хотел было уже выйти из комнаты. Приоткрыл дверь и… тут же закрыл ее.
— Ну и у какой шалавы ты был на этот раз? — С порога начала кричать на него мать, и я тут же залез под кровать и силой прижал к ушам свои крохотные ладони.
Отец что-то кричал в ответ, но я не слышал. Точнее, старался не слушать. Но до моего детского слуха доходили обрывки его фраз, которые я упорно старался не замечать, потому что знал, что завтра снова будет все как раньше. Надо только перетерпеть.