Переводчик замолчал. Ворчание сменилось недовольными выкриками. Флетч с удовольствием присоединился к кричавшим. Когда столько недовольных сразу, японцы не станут стрелять по толпе.
Из-за выкриков замолчал даже комендант. Он тихо заговорил с переводчиком, несомненно, желая знать, что кричали недовольные американцы. То, что перевёл местный, коменданту явно не понравилось. Он что-то прокричал и схватился за рукоять висевшего на поясе меча. Затем он заговорил чуть спокойнее, но всё же с явным раздражением в голосе.
— Пленные должны молчать. За дерзкое неповиновение они будут наказаны. Вы себя обесчестили, как вы смеете так себя вести? Из-за подобного непотребства весь лагерь на три дня лишается еды, — говорил переводчик. — После чего комендант вернётся и посмотрит, как вы будете себя вести.
Комендант ушёл, местный двинулся за ним. Он был совершенно прав в своих прогнозах. Три дня голода крайне негативно скажутся на состоянии пленных. Те, кто уже и так на грани… Эти были самые худшие три дня в жизни Флетча. Совсем без еды он не остался: ему удалось поймать ящерицу размером с большой палец. Он насадил её на палку, зажарил на костерке в палатке и съел вместе с костями, кишками и сухожилиями. По идее, на вкус ящерица должна быть отвратительна. Но сам Флетч счёл её самым вкусным блюдом в мире.
Несколько человек умерли от голода. Они бы и так умерли, рано или поздно. Так Флетч убеждал сам себя, наблюдая, как двое пленных тащили к общей могиле скрюченный труп. Отчасти он завидовал умершему, для которого всё уже кончилось. А ведь этот засранец не был даже наполовину таким же тощим, как Флетч.
На повторном открытии кухни выступил комендант. Его предупреждение было понятным, как удар ногой по зубам: если пленные продолжат устраивать проблемы, кухню больше не откроют никогда. К тому моменту, Флетч едва был способен усваивать эти уроки. Чтобы просто стоять ровно, ему требовалось приложить немало сил. О концентрации и говорить не приходилось. Флетч чувствовал себя словно пьяным.
Бла, бла, бла. Местный перевёл речь коменданта:
— Вы усвоили этот урок?
«На хуй иди, садист ебаный!», — подумал Флетч, однако вслух ничего не сказал. Предполагалось, что урок он усвоил, так как вместе с остальными выкрикнул «Hai!» и даже сумел поклониться и не упасть на землю лицом вниз. Сделать это оказалось непросто.
Снова болтовня по-японски.
— Надеюсь, теперь вы понимаете, что у сдавшихся в плен нет никаких прав, они могут рассчитывать лишь на дарованную Императорской Армией благосклонность, — сказал переводчик и замолчал. Если вдруг какой-нибудь упорный дурак предложит коменданту и переводчику пойти в известном направлении, расплачиваться за это будет весь лагерь.
Никто ничего не сказал. Лишь шелест листьев на ветру тревожил опустившуюся тишину. Флетч оказался не единственным, кто усвоил урок коменданта.
— Как уже было сказано, до того, как вы проявили неуважение, кормят вас лишь с соизволения Императорской Армии Японии, — говорил переводчик. — Припасов не хватает на всём острове. Иждивенцев армия содержать больше не в состоянии. Кто не работает — тот не ест. Всё просто. Вам понятно?
— Hai! — снова выкрикнул пленные. Да, они прекрасно выучили уроки коменданта.
— Каждый из вас будет определён в наряд. На Оаху требуется многое восстановить. Восстановить разрушенное вашим же бессмысленным, упорным, настырным сопротивлением. У вас появилась возможность всё исправить. Работайте усердно.
Значит, комендант винил во всех разрушениях на Оаху Америку? А Япония тут как бы и ни при чём? «Замечательно», — подумал Флетч. Но, что бы он ни думал, на лице его мысли не отражались. На идиотское мнение коменданта ему было плевать, а вот есть очень хотелось. Тупорылый япошка может думать всё, что пожелает.
Трое или четверо, стоявших в очереди на обед, упали, когда комендант наконец-таки соблаговолил перестать болтать. Их принялись бить по лицам и щупать запястья, в итоге, кроме одного, все поднялись на ноги. Этот единственный видимо, не очнется до самого Судного дня. Он лежал на земле, и его лицо выглядело абсолютно умиротворённым. Больше его ничто не тревожило. Флетчу очень хотелось оказаться на его месте.
Накормили их всё той же дрянной смесью из риса и зелени. Но для пленных эта еда была равноценна королевскому обеду в «Ройял Гавайи». Набить живот хоть чем-то казалось Флетчу чем-то даже противоестественным. Доев всё до последней крошки, он понял, что остался всё таким же голодным.