— А я никому и не мешал, — с достоинством произнёс Угаки и тоже отправился к краю полосы.
Адмирал Ямамото запрокинул голову и рассмеялся. Вот, теперь, получив желаемое, он выглядел довольным. Он склонил голову набок и изучающе посмотрел на Гэнду.
— У вас всё хорошо, коммандер? Выглядите каким-то осунувшимся.
Гэнда смущённо прикусил нижнюю губу. Он и не думал, что это так заметно.
— Я… в порядке, господин, — соврал он, а затем начал кашлять. — Проблемы с лёгкими последнее время. Но ничего страшного.
— Вам нужно к доктору.
— Я схожу, господин. Как только победим американцев.
— Раз вы чувствуете себя достаточно хорошо, что можете помочь нам громить их, тогда ладно. Если будете валяться в койке, Империи вы ничем не поможете.
— Да, господин. Я понимаю. Я буду сражаться. — Гэнда понимал, что пытался убедить не столько адмирала Ямамото, сколько самого себя. Пару раз он едва не отправился к врачу, несмотря на предстоящие дела. Но, что бы ни тревожило его грудь, боль отступила и он снова в строю.
Появился офицер в звании подполковника, командовавший аэродромом Уиллера. Он поклонился сначала Ямамото, затем Угаки.
— Большая честь встречать вас здесь, господин, — обратился он к командующему объединенным флотом. — Вы окажете мне ещё более высокую честь, отужинав сегодня в моей компании.
— Боюсь, не получится, — ответил Ямамото и лицо армейского офицера тут же осунулось. Ямамото сделал всё возможное, чтобы подполковник не воспринял отказ, как личное оскорбление. — Мы с начальником штаба немедленно отправляемся на флагман, как только нам предоставят пилотов. Американцы ждать не станут.
Перед лицом такой непримиримой верности долгу, подполковник произнёс единственно возможную фразу.
— Так точно, господин.
Гэнда же испытал облегчение. По крайней мере, Ямамото не намеревался лететь на «Акаги» самостоятельно. Взлетать он умел, но Гэнда не был уверен, что адмирал сможет сесть на палубу авианосца.
— И выдайте самолёт коммандеру Гэнде. Его помощь будет нам очень кстати.
— Я всё сделаю, господин, — заверил его подполковник. Он взглянул на Гэнду и в глазах его читалась мысль: «Да, кто ты, вообще, такой?». Гэнда не стал его просвещать.
Через полчаса адмирал Ямамото и вице-адмирал Угаки летели на север. Ещё чуть позже подполковник раздобыл для Гэнда ещё один «Аити» и пилота. Он до сих пор не понимал, кто такой этот Гэнда и чем заслужил такое отношение к себе со стороны самого знаменитого офицера всех японских вооружённых сил. Гэнду, которого результаты работы волновали гораздо сильнее почёта, это полностью устраивало.
А, вот, полёт его не устраивал. Чем дольше он летел, тем сильнее нарастало беспокойство в груди. Он попытался подавить боль силой воли, но ничего не вышло. Коммандер вцепился в кресло бомбардировщика и замер без движения. Когда бомбардировщик нырнул на палубу авианосца и сел, он с трудом сдержал стон.
Чтобы выбраться из кокпита, пришлось приложить все силы. Он спустился на палубу и выпрямился, качаясь. Капитан Каку, который пришёл с мостика, чтобы его встретить, оглядел его и бросил:
— Идите в лазарет.
— Я в порядке, господин, — вяло запротестовал Гэнда.
— В лазарет. Это приказ, коммандер. — Тон Каку не подразумевал никаких пререканий. Гэнда отсалютовал и подчинился.
Доктор носил очки с круглыми линзами, как у премьер-министра Тодзё. Он послушал его сердце и дыхание.
— Сожалею, коммандер, но у вас пневмония, — заключил он. — Очень хорошо, что вы ко мне зашли. Вам необходим постельный режим.
— Но я не могу! — воскликнул Гэнда.
— Надо, — настойчиво произнёс врач. — Погибнуть во славу Императора — это одно. А умереть из-за микробов — совсем другое. Успокойтесь, всё будет хорошо. Если не успокоитесь, пользы стране вы не принесёте.
— Но… — Коммандер Гэнда оказался слишком измотан, чтобы спорить. Он подумал, что некоторым образом, его состояние подтверждало диагноз доктора. Гэнду отправили в стационар. Он лежал на металлической койке и смотрел на выкрашенный серой краской потолок. Разве за этим он летел на «Акаги»?
Джим Петерсон взглянул на собственные руки. Мозоли, которые он натер, начав работать, превратились в жёлтые потертости. Руки его больше не тревожили. Эту тревогу заменила строгая диета вкупе с тяжёлыми дорожными работами.