Окно было открыто. Почему бы и нет, когда слаще воздуха, чем здесь, в мире нет? Но сегодня, наряду с запахом цветов, в воздухе стоял запах гари. Японцы атаковали и аэродром Уилера и казармы Скофилда. Судя по тому, что приносил ветер, где-то до сих пор горело.
А что япошки сделали с Перл Харбором! Столб дыма на западе заслонил небо. Он тянулся прямо к солнцу и выглядел очень плотным. Видимо, там горело всю ночь и половину дня, чтобы дым достиг такой высоты.
Джейн закурила и включила радио, забавный агрегат, который Флетч купил за сумму, достойную лучшего применения. Так, по крайней мере, Джейн иногда думала. Услышав вместо традиционных ансамблей тишину, она снова выругалась. Значит, гавайские станции до сих пор не работают. Она переключила приёмник на короткие волны. Джейн и представить не могла, как ей хотелось послушать новости из внешнего мира.
Она крутила ручку настройки, появились статические разряды, а затем заговорил какой-то мужчина на непонятном языке — итальянском или испанском. Кем бы он ни был, говорил он очень возбуждённо. Джейн продолжила крутить ручку настройки.
Затем она поймала волну, где звучала какая-то восточная песня, затем уловила нечто танцевальное, такое можно услышать в любом уголке мира. Впрочем, сейчас ей было не до музыки. Голос на следующей станции показался ей знакомым. Говорили по-немецки. Гитлер? Немецкий она немного понимала, учила его в государственном колледже Огайо. Но этот человек говорил на каком-то непонятном диалекте, понять удавалось через два слова на третье. Она снова повернула ручку.
Наконец-то английский! Человек с явным нью-йоркским акцентом говорил:
— В 12:30 пополудни президент Рузвельт попросил Конгресс объявить войну Японской Империи. Он назвал 7 декабря, день, когда японцы без объявления войны атаковали базу Перл Харбор на Гавайях, днём величайшего позора.
Джейн взглянула на часы на каминной полке. Половина девятого. В Вашингтоне на 5,5 часов больше, значит, президент говорил об этом полтора часа назад.
— Ожидается, что Конгресс безотлагательно одобрит его просьбу, — продолжал диктор. — Ходят слухи, что японцы пытаются высадить на Гавайские острова десант, но подтверждения этому пока нет. Если эти слухи подтвердятся, солдаты гавайского гарнизона сбросят их обратно в море.
— Было бы неплохо! — воскликнула Джейн. Она подумала о пока ещё не бывшем муже и его вечно пьяных дружках. Вспомнила их рассказы о неумелых глупых подчинённых. Вспомнила бесконечные жалобы на то, что правительство экономит на бумажных скрепках, не говоря о более важных вещах. После всего этого она подумала о том, как они будут сбрасывать японцев обратно в море.
Джейн начала всерьёз волноваться.
— По всей стране прошла волна протестов против этого гадкого поступка японцев, — сказал ведущий новостей. Джейн не приходилось прежде слышать, чтобы в эфире кто-то говорил «гадкого». Прозвучало, как «блядского», что было ближе к сути.
Диктор продолжал рассказывать о нападении японцев на Филиппины и другие места, которые без атласа под рукой Джейн бы никогда не нашла. Затем он перешёл к новостям на советско-германском фронте. Судя по всему, русские предприняли контратаку, но она уже об этом слышала, а Гитлер до сих пор стоял под Москвой.
Джейн выключила радио и позавтракала. Завтрак получился лёгким: кукурузные хлопья и яблочный сок. Но даже в этом случае она вымыла за собой посуду. И хлопья и сок доставляли с материка. Если японцы действительно планировали захватить Оаху, как корабли из Штатов будут сюда добираться? Сколько на Гавайях своей собственной еды? И сколько её придётся выращивать?
Джейн рассмеялась. «Сколько мы сможем съесть ананасов и сахарного тростника?». Вопрос совсем не шуточный. Ананасов на Гавайях росло едва ли не больше, чем во всём остальном мире, да и в сахарном тростнике недостатка нет. Но именно из-за того, что здесь выращивали ананасы и тростник, ничего другого тут практически не росло.
На западе начали громыхать зенитки. Лицо Джейн исказилось от отвращения. То, что она знала, что это именно зенитки говорило о том, что она провела слишком много времени с Флетчером Армитиджем. Полевые орудия звучали иначе. Их звук был более долгим и низким. К тому же не таким частым.
Что Флетч знал о том, что волновало её? Да, ничего, по крайней мере, она была не в курсе. Для него самого весь смысл жизни заключался в пушках, бухле и спальне, где он был далеко не так хорош, как сам считал.