— Мне жаль, господин капрал, — сказал Вакудзава. Помочь командиру он ничем не мог. Он лишь напомнил Симицу извиняющегося японо-гавайца. Вакудзава продолжил: — Тут всё какое-то странное. Некоторые полицейские в Гонолулу — корейцы. Корейцы, представляете?! И все, включая японцев и белых, делают всё, что они скажут.
— Корейцы? Бред какой-то, — согласился Симицу. Корея была частью Японской Империи сколько он себя помнил. Каждый японец знал, что корейцы могли только рубить лес и таскать воду. Их призывали в армию, но лишь для работ в тылу и охраны тюрем. На большее они непригодны. Симицу совсем не хотел бы идти в бой плечом к плечу с вооружёнными корейцами. — Американцы, видимо, сошли с ума, раз позволили этому случиться. Ну, ничего, мы скоро тут всё изменим.
— Надеюсь, господин капрал, — сказал Вакудзава. — Если кто-то решит, что я буду подчиняться корейцу, пусть подумает ещё разок.
— Нет. — Симицу помотал головой. — Скорее всего, они считают себя не корейцами, а американцами. Но мне плевать. Возможно, они считают себя полицейскими. На это мне тоже плевать. Мы — солдаты Японской Императорской Армии. Мы подчиняемся лишь своим командирам. Если какой-нибудь корейский или даже американский коп начнёт тебе указывать, дай ему в морду.
Вакудзава был тощим улыбчивым парнем. Трудно было представить, чтобы он на кого-то злился. Но он менялся.
— Есть, капрал-сан! — сказал он и изобразил, как будет бить кого-то, кто выше него.
Симицу от души рассмеялся.
— Не думаю, что, если будешь бить именно так, то куда-нибудь попадёшь. Но ты тренируйся. — Он хлопнул рядового по спине. В Японии подобная фамильярность между капралом и рядовым первого года службы была недопустима. Здесь же, на Гавайях, обстановка была намного проще.
Кензо и Хироси Такахаси работали над расчисткой завалов в Гонолулу. С тех пор как на палубе «Осима-мару» парус сменил двигатель, это была единственная работа, на которую они могли устроиться. Платили весьма неплохо: трёхразовое питание плюс один доллар.
Спокойная работа, если такое занятие вам по душе. Кензо она не нравилась.
— Мы ради этого школу заканчивали? — горько вопрошал он, набирая полную лопату битого кирпича и сваливая всё в стоявшую рядом тачку.
Старший брат пожал плечами и добавил свою горсть.
— По-другому никак. Если не разгребать, город так и останется лежать в руинах.
— Видимо, да, — согласился Кензо. Они не просто говорили по-английски, они специально говорили по-английски. Он подумал, что в этом был бы какой-то смысл, если бы кто-нибудь из невольных коллег их понимал, или хотя бы интересовался их разговором. Как и все остальные общества в Гонолулу, команды уборщиков состояли из всех подряд. Кто-то говорил на нормальном английском, кто-то на пиджин, кто-то на своём родном языке. Их бригадиром был местный японец, одинаково хорошо говоривший и по-японски и по-английски, но с ними он общался только на пиджин.
— Не прохлаждаться! — кричал бригадир. — Если прохлаждаться, значит, тратить моё время. А если тратить моё время, то скоро пожалеть.
Такая работа была потруднее рыбалки. До сих пор Кензо и подумать о таком не мог. Нет ничего скучнее, чем раз за разом выуживать и потрошить тунца, но он с ней справлялся. Лопата за лопатой, целый день…
— Те, кто строил пирамиды, так и работали, — сказал он.
— У них не было тачек, — отозвался брат.
Кензо нахмурился. Он говорил в точности как отец, хотя был достаточно умён, чтобы не зарабатывать лопатой.
— Ты прав. Могло быть и хуже. Как я только не подумал.
— Высматривай консервные банки, — сказал Хироси. — Их у строителей пирамид тоже не было.
На этот раз Кензо не отступил.
— Они и не представляли, насколько же им повезло, — сказал он.
По новым правилам, все запечатанные консервные банки нужно относить в центр общественного питания. На это правило почти никто не обратил внимания, пока японские солдаты силой не заставили горожан его выполнять. Иначе господствовал бы другой закон: кто нашёл — берёт себе. Разумеется, в половине случаев, непонятно, что именно попалось. Пока не откроешь. После того, как весь город превратился в руины, этикетки на банках, разумеется, тоже не сохранились. Солонина? Маринованные персики? Томатный суп? В эти дни никто никуда не торопился.
Мимо постоянно проходили японские солдаты. В этот момент все работники должны остановиться и поклониться. Кензо притворно улыбался и выказывал фальшивое уважение оккупантам. Он всю жизнь прожил на Гавайях, и чувствовал себя скорее американцем, чем японцем. Об исторической родине любил вспоминать отец. Но из-за войны и хоули, и китайцы, и корейцы относились к нему лишь как сраному япошке.