— Как это понимать? — Алексей недоуменно воззрился на работника милиции.
— Понимай так: мясо им достается нечестным путем, преступным. Много людей втянуто в это преступление. Здесь орудует целая шайка, нам это уже известно.
Убрать вывеску с твоей фамилией — пара пустяков. Закрыть лавку — тоже. Но они не дураки, сразу сообразят, что попали «на крючок». Твой уход из их компании и появление в депо сразу вызовет подозрение.
Доронин внимательно слушал. Его и без того угрюмое лицо становилось все более озабоченным, но в глазах появилась решимость.
— Ты, наверное, догадываешься об их преступных делах, Алексей. Может, что-то знаешь. Поэтому в случае опасности от тебя постараются в первую очередь избавиться, просто уничтожить. Понял? Но ты не бойся, мы этому помешаем.
— Как помешаете? — спросил Алексей.
— Пока ты продолжай в том же духе, заходи в лавку, выдавай себя за хозяина, даже принимай приглашения на гулянки.
— А Клава? — вырвалось у Алексея.
— Ей мы обо всем расскажем. Она толковая женщина, поймет. И ты пойми: пока другого выхода нет. Спекулянтам же скажи, что ты вынужденно согласился пойти на работу.
…Анвар день ото дня богател. На просторном дворе появились две коровы, жена и сестра торговали молоком, маслом, сливками и даже самодельным сыром. Судьба Доронина вовсе не интересовала торгаша, его склонность к выпивке была выгодна предприимчивому дельцу. За судьбу лавки Анвар был спокоен. Так продолжалось до того дня, когда однажды в комнату, где Анвар чаевничал со своими друзьями, влетел запыхавшийся Тагир. Отец, тяжело поднявшись с кошмы, вытирая рукавом шелкового бешмета выступивший на лбу пот, направился к сыну, на ходу показывая ему на дверь, ведущую в соседнюю комнату.
Отец запрещал входить в эту вечно закрытую, с продолговатым маленьким оконцем, пристройку. Однажды Тагир услышал не то стон, не то плач, доносившийся оттуда. Он спрятался за тяжелой шторой, разделявшей прихожую на две части. В оцепенении ждал, сгорая от любопытства, когда отец выйдет из узкой двери.
Наконец дверь отворилась, и из комнатушки выскочила Гульсара. Глаза заплаканы. Обычно туго сплетенные в косы волосы рассыпались. Перекошенное страданием лицо залито слезами. «О, аллах!», — тихо прошептал Тагир. Ему стало жарко от гнева и ярости: он догадался, что произошло.
Большие, темные, как у верблюжонка, глаза девушки волновали сердце юноши. Дочка двоюродной сестры отца Гульсара была круглой сиротой. Еще ребенком Анвар привез ее из далекого аула и поселил в своем доме. Мальчик был на полтора года старше и не обращал на нее внимания. Она росла дичком, убегала, пряталась за деревьями, в зарослях кустарника или с проворством кошки взбиралась по ветвям, таясь в густой кроне карагача. Шло время. Дети выросли. Однажды случилось такое: ветка обломилась, и Гульсара сорвалась. Хорошо, что Тагир оказался рядом: она упала ему на руки. Он первый раз в жизни почувствовал тепло хрупкого девичьего тела. Она трепетно забилась в его руках, а он растерянно ощущал прилив неведомых ранее чувств и желаний. Ему хотелось без конца держать упавшее ему в руки счастье. Тогда Гульсара вырвалась и стремглав умчалась от него. Но именно с тех пор у Тагира и Гульсары появилось неодолимое желание встречаться.
Увидев измученную Гульсару, Тагир еле удержался, чтобы не броситься к ней, его остановил стыд за отца. Он выскочил из-за шторы, открыл дверь в комнату и увидел его потное красное лицо и волосатую грудь.
— Ты осквернил девушку! — воскликнул Тагир. — К тому же родственницу!
Отец рассмеялся, но сразу же замолк, скользнув взглядом по сжатым кулакам сына.
— Ты хочешь обладать ею? Так пожалуйста, ты взрослый мужчина. Кто тебе помешает?
Тагир не верил своим ушам. И это говорит отец о его любимой девушке.
Он кинулся на отца, но его удержали мощные руки Умбета, отцовского раба и преданного слуги.
— Поучи его, Умбет, да так, чтобы всю жизнь помнил и чтил меня, — приказал отец.
Камча засвистела в воздухе.
Воспоминание об этом событии недавнего прошлого промелькнуло в голове, когда отец сказал, отпирая дверь:
— Заходи, здесь нас никто не услышит.
Сын вошел в комнату, осмотрелся: груда одеял и подушек, ковры, пушистые шкуры, медный кумган. Через оконце едва пробивались лучики света.
«Здесь он терзал Гульсару»…
Гнев и презрение ослепили юношу. От отца не ускользнуло возбужденное состояние джигита. «Проучить бы еще раз строптивца, но не до того сейчас. Отпугнуть можно от дела», — подумал Анвар.