Ох уж эти разговоры о деньгах — ничтожных по сравнению с теми ошеломляющими суммами, которые ежедневно проходят через их руки. А ведь их группа не одна. Сложи весь доход — получишь несколько миллионов в неделю! Учтем еще, что это не единственное предприятие Харриса. Говорят, он потихоньку передает его в другие руки: вроде как ненужное, лишнее. Теперь, после отмены сухого закона, ему есть где развернуться. Владеет перегонными заводами в Канаде, целой сетью фирм по импорту спиртного, а на громадные доходы накупил по всей стране отборные земельные участки. Увлекательное, надо сказать, занятие — изучать эти финансовые и человеческие метаморфозы. «За всем этим стоит воротила покрупнее Харриса», — шепнул ему однажды Скорцио с почтительным благоговением. Джим Ланахан, отец сенатора. Они с Харрисом сколотили первичный капитал во времена сухого закона, и Ланахану теперь цена — десятки миллионов. «Харрис рядом с ним — мелкая сошка, даже на десять миллионов не потянет, — добавил Скорцио с ухмылкой. — Но Харрис — наследный принц, об этом не забывай. И уж если он тебя полюбил, проникся, то в лепешку для тебя расшибется».
Мори поинтересовался, видит ли Харриса кто-нибудь из напарников. Сам он не встречался с ним ни разу с тех пор, как был принят на работу.
«Раз в год, не чаще. На Рождество он устраивает для служащих праздник. У него дом на Айленде, большой дом, вокруг гранитная стена, как в Центральном парке. Тебя пригласят, будь уверен».
Агги, разумеется, поинтересовалась, где и с кем он работает и в чем эта работа состоит. «Собираю ренту для крупного владельца недвижимостью», — ответил Мори и, желая скрасить ложь хоть толикой правды, назвал Вульфа Харриса — имя, ровным счетом ничего для нее не значащее. И после, время от времени, упоминал то одного, то другого из своих напарников, чьи имена для нее тоже были пустым звуком.
Агата просила, чтобы он сошелся с кем-нибудь из коллег поближе и они стали дружить семьями.
«Ну почему тебе не пригласить в гости какую-нибудь пару? Мы же не видим никого, кроме Джорджа с Еленой. И живем в таком унылом районе, что и знакомство свести не с кем. Разве только у тебя на работе».
«Они тебе не понравятся», — вяло отозвался Мори.
«Позволь мне посмотреть на них и решить самой. В конце концов, я могу говорить с их женами о детях».
Что ж, она скучает, и ее можно понять. Не всякая женщина способна целиком уйти в материнство. Женщине, особенно такой, как Агги, — жизнелюбивой и яркой, — нужно куда больше. Не это ли жизнелюбие привлекло, притянуло его к ней, когда они встретились впервые? Им необходимо найти себя, укорениться в каком-то сообществе, стать частью целого. Корни. Он старался о них не думать — с тех самых пор, как ощутил эти корни, этот дух в родном городке Агаты и искренне ей позавидовал.
Жить в городе, где каждый прохожий на улице знает тебя по имени! Где друзья беспрестанно звонят, а то и просто приходят — без звонка. Что ж, когда-нибудь он вернет ей все это, он поставил себе такую цель. Пока же Мори глубоко страдал, зная, как страдает Агата. Письмо от матери тоже сыграло тут не последнюю роль.
Судя по всему, Агги тайком от него сообщила родителям о рождении Эрика. Во всяком случае, просматривая счета на письменном столе, он наткнулся на ответное письмо и прочитал его с начала до конца. «Ты и твой ребенок всегда будут приняты и желанны, — бросилось ему сразу в глаза. — Но твоего мужа отец никогда не примет. Сама я, пожалуй, не ставила бы столь жестких условий, но отца, учитывая его шаткое здоровье, я уговаривать не стану. Сердце его разбито, он удручен и неизлечимо болен. Все, за что он боролся в жизни, пошло прахом, единственная дочь сбежала из дому». А дальше какая-то белиберда о том, что ничего необратимого нет, что совершенную ошибку надо исправить, а не длить ее всю жизнь. Поэтому если Агги одумается… И в заключение: «Будь уверена, что мы тебя по-прежнему любим и ждем тебя и твоего ребенка».