— Не торопитесь, подумайте. Я знаю, что вам трудно.
С каким удовольствием я бы их выдал! Чтобы болтались на суку, а я смеялся. Но они меня знают, и Агата дома одна. Он вздрогнул.
— Простите, не помню. Я бы и сам хотел, но…
— Вы слышали когда-нибудь кличку Бык? Постарайтесь вспомнить. Бык.
— Бык? Нет. Не слышал.
Голос становится нетерпеливым:
— Надеюсь, вы ничего не пытаетесь утаить от нас, мистер Фридман. Трудно поверить, будто вы ничего не помните, ни слова. Вы ведь находились в машине довольно долго. Что вы делали, когда они напали на вас?
— Шел по тротуару.
— Это понятно. Что вы делали в этом районе, что привело вас туда?
— Покупал газету в лавке.
— Так. Ну а чем вы вообще занимаетесь? Где работаете? Ведь это были утренние, рабочие часы.
— У меня нет постоянной работы. Уволили. Везде сокращения.
— Значит, безработный.
— Безработный.
— Мы побывали у вас дома, поговорили с женой. Вы не так плохо живете. И машина у вас не дешевая.
Что сказала им Агата? Он чувствовал: его опутали невидимой сетью и она неумолимо затягивается. Мысли начали путаться.
Новый голос:
— Простите, господин следователь, но прошло много больше пяти минут. Этот человек тяжело пострадал и, сами видите, не в состоянии отвечать на ваши вопросы.
— Доктор, я почти докопался! Еще минутку! Будь он чуть посговорчивей…
— Посговорчивей? Да посмотрите на него! Он же едва понимает, о чем его спрашивают. Простите, но вам придется уйти. — Голос звучал твердо, очень твердо. — Попробуйте снова завтра утром. Я надеюсь на улучшение.
— Послушайте, я ему не поврежу. Дайте еще минуту.
— Нет, сейчас нельзя. Вам придется уйти.
Потом, много позже, снова голос врача. Густой бруклинский акцент.
— Терпеть не могу полицейских.
— Поэтому вы и помогли мне утром? Вы знали, что я все понимаю и могу отвечать?
— А то! Ложись-ка, мне надо заглянуть под повязку.
Легкие пальцы, легкие, как крылья бабочки.
— Больно делаю? Стараюсь не делать. Нам тут надо все обработать, чтобы никакая инфекция не проникла. Морда у тебя больно симпатичная, сохранить охота.
По телу пробегает боль, отзывается где-то в животе.
— Прости, ничего не поделаешь.
— Ладно. — Сморщился, скосил взгляд. У врача черные, сосредоточенно прищуренные глаза, черные мохнатые брови-гусеницы. Молодой. Мне ровесник. Или нет, года на три старше.
— Почему вы помогли мне утром?
— Я всегда за побежденных. А он загнал тебя в угол. Сколько я сталкивался с полицейскими, они вечно добивают побежденных.
До чего же все странно, запутанно. Ведь полицейские порой тоже остаются с носом, их тоже побеждают. Впрочем, это не место для рассуждений об устройстве мира и общества.
— Доктор, скажите честно: я выздоровлю?
— Через пару недель. Поменьше дергайся, чтобы ключица срослась и организм оправился от шока.
— Не дольше чем пару недель? Вы уверены, доктор? А то мне работать надо, семью кормить. — В душе снова паника от одной только мысли о работе. И о грузе, лежащем на его плечах. Неподъемном грузе.
— Детей-то сколько?
— Один. Сын. Больше мне пока не прокормить.
Врач выпрямился, чуть отступил от кровати. Мори смог разглядеть его целиком. Из кармана белого халата свисают загогулины стетоскопа. Для молодых врачей стетоскоп — первый знак отличия, его выставляют напоказ, им гордятся. Этот врач тоже гордый. И усталый. И умный. Очень, очень умный.
— А жена как?
— Медсестра сказала — в порядке. Завтра снова придет.
— Красивая девушка. И очень хрупкая.
— Она нездорова? Вы что-нибудь увидели?
— Нет-нет. Зря я тебя встревожил. Просто она действительно слабое создание, не все может выдержать. Так что семья на тебе. Я верно понял?
Мори вздохнул:
— Вы очень проницательны, доктор.
— Мне уже приходилось это слышать.
Каждый шаг отдавал в голову. Он дома уже третий день, доктор велел на третий день начинать потихоньку ходить. Он дошел до конца квартала. Здесь, между домами, небольшая лужайка; он присел отдохнуть на камень. Лоб под повязкой чесался. «Значит, заживает, — объяснили ему в больнице. — Рана глубокая, но ты молодой — заживет быстро, как на собаке». Глаза он, слава Богу, уберег. Зверюги! Зверюги? Почему? Звери на такую жестокость не способны. День выдался теплым, но озноб по-прежнему не проходил. Он даже надел тонкий свитер. Это из-за нервного шока. Пройдет, только не скоро. Агата держится на удивление хорошо. Она так за него перепугалась, что теперь даже не спрашивает, как он намерен поступить дальше.