Переехав в новый дом, Анна попыталась привлечь Айрис к своим благотворительным начинаниям. Анне такие хлопоты по душе, в городе она занималась этим очень часто и, по отзывам, даже талантливо. Она умела пригласить людей так, чтобы они и вправду пришли, умела найти ораторов, которых было интересно слушать. Да это нетрудно! Надо побольше улыбаться и никогда не отказывать людям в поддержке и помощи. Теперь, на новом месте, ей даже интересно проверить: быстро ли она обретет друзей и положение в здешнем обществе.
— Ты, похоже, победила на конкурсе популярности, — заметила Айрис однажды днем, столкнувшись в прихожей с множеством дам: закончилось благотворительное собрание, проходившее в гостиной у Анны. Подобные фразы звучали в устах Айрис очень странно: не то осуждающе, не то вопросительно. Анна никогда не могла ее понять.
Много раз она произносила в ответ простую истину: «За добро добром и платят», но у Айрис это ничего, кроме раздражения, не вызывало. И вправду какой-то скаутский лозунг. Или добрый совет, вышитый на салфеточке… На этот раз Анна решила отшутиться.
— Рыжие всегда в почете, — сказала она. На том разговор и окончился.
Без подруг или приятельниц — называйте как хотите — пустота дома была бы невыносимой. Пустые комнаты — бич тех, кому за пятьдесят. Птенцы разлетелись, родное гнездо опустело, и так далее, и тому подобное… А если гнездо никогда, в сущности, и не было полным?
Не единожды представляла Анна, как садится вместе с Джозефом в машину, приезжает в тот город, стучит в дверь… «Мы приехали повидать нашего внука». А дальше что? Чтобы дверь захлопнулась у них перед носом? И больше всех от этого пострадает ребенок. Нет, невозможно, нельзя… «Когда-нибудь, когда он станет старше, он сам захочет с вами повидаться». Слабое утешение. Может, и захочет, но в нынешней чудесной поре, в детстве, они его так и не увидят. Может, и захочет — взрослый, чужой; захочет из любопытства или еще Бог знает по какой причине.
В такие дни, с такими мыслями, Анна не находила себе места, хваталась за любую работу. Шла на кухню к Селесте, помогала ей готовить обед. Впервые появившись в их доме, Селеста отрекомендовалась «хорошей незатейливой стряпухой». Вскоре, однако, выяснилось, что стряпня ее не столько хороша, сколько и впрямь незатейлива. А Анна и рада: уж очень ей не нравилось быть вовсе отлученной от кухни.
Поначалу Анна и не думала брать в дом прислугу. Но Джозеф был непреклонен: «Одной вести такой огромный дом? Ни в коем случае. Немедленно кого-нибудь найми. Я настаиваю». Так у них появилась Селеста. Ширококостная темно-шоколадная негритянка с громовым голосом, который слышен всегда: она либо поет заунывные гимны, либо оглушительно смеется. Сюда, на север, она приехала из Джорджии. Почему? Она так и не объяснила. В ее отрывочных рассказах проступали смутные очертания семьи. Дети? Муж? Задавать Селесте вопросы было бесполезно, они все равно оставались без ответа. В этом доме Селесте суждено прожить столько же, сколько им, и она узнает их, вероятно, даже лучше, чем они знали самих себя…
Как-то осенью — шла их вторая осень в новом доме — Джозеф ехал с вокзала домой по вечерней, сумеречной дороге. Вдруг, уже неподалеку от дома, он заметил на обочине какой-то предмет. Остановив машину, дал задний ход. В придорожной траве лежала собачонка. Он открыл дверцу, всмотрелся: жива ли? Лохматая головка приподнялась и тут же бессильно упала. Шерсть на груди и вся передняя лапа собаки промокли от крови.
Когда дело доходило до крови и боли, от Джозефа было мало пользы. И он это прекрасно знал. Может, оставить ее здесь и позвонить из дома в полицию? Но вдруг за это время кто-нибудь задавит ее насмерть? Он вздрогнул и снова посмотрел на собаку. Маленькая, морда как у овечки. Собака Лавджоев. Джозеф в породах не разбирался и собак особенно не любил. Но эту запомнил, потому что однажды, проходя мимо лужайки перед домом Лавджоев, Анна приняла ее за ягненка и разахалась. Айрис потом посмотрела в словаре — и объяснила, что это не ягненок, а собака, бедлингтонский терьер.
А если взять ее на руки, не укусит? Нельзя же бросить ее здесь. Она опять приподняла, вернее, попыталась приподнять голову и тихонько заскулила. Нет, он не может бросить бедняжку. Он вылез из машины. Ни тряпки, ни коврика — даже положить ее не на что. Он снял плащ. Не выведем кровавые пятна — значит, не выведем. Ничего не поделаешь. Он поднял ее: неловко, стиснув зубы от жалости. Собачонка снова заскулила.
Вскоре за гребнем холма он свернул на двухполосную аллею, к дому Лавджоев. Дверь открыла служанка. Из коридора, из-за ее спины, донесся женский голос: