— Это флоксы. Мама посадила под окном целую клумбу.
Она щелкнула выключателем, и фонарь снаружи высветил лилово-розовые, потяжелевшие от дождя соцветия. В тишине было слышно, как с листьев падают капли.
— Мама стала совершенной сельской жительницей. Вон там, у изгороди, — грядки с клубникой. Мы сегодня ели ее на завтрак.
— По-моему, я век уже не видел людей, которые, посадив семя, смогли в мире и покое дождаться урожая, — тихо проговорил Тео. Ответа не требовалось. Он продолжил: — Ты на самом-то деле понимаешь, какой у вас удивительный дом?
— Конечно. Почти все мое детство пришлось на годы депрессии. Так мы живем совсем недавно.
— Я не про стены. Про семью. У тебя чудесные родители. Удивительно теплые люди. Похоже, они никогда не ссорятся. Верно?
— Пожалуй. Потому что мама успевает предупредить все папины желания. Конечно, не только из-за этого. Но отчасти.
— Европейская женщина!
— Она родилась в Европе.
— А американки совсем другие, верно?
— Это многоликая страна… Кто типичный американец, кто нетипичный, никто не знает.
— Скажи, а ты что за человек? На кого похожа: на мать или на отца?
И такой внимательный взгляд. Будто ее ответ и вправду важен. Будто она вообще кому-то важна. Не знаю, на кого я похожа. Не знаю даже, что за люди мои родители. Не говоря о себе самой. Нет, я не права. Отец устроен сравнительно просто. Зато в маме есть тайны, второе дно. Папа их тоже чувствует и тоже не может разгадать. Он поддразнивает ее, обзывает загадкой века, а на самом деле не шутит. Для него это очень серьезно. Они, безусловно, любят друг друга, преданы друг другу, но в то же время их что-то разъединяет. У меня даже мелькает иногда странная мысль: вдруг мама что-то скрывает от нас обоих? А еще я вспоминаю этого человека, Пола Вернера, словно он каким-то — уж не знаю каким — образом с нами связан. С маминой тайной. Потом я начинаю стыдиться этих мыслей.
Она моргнула раз, другой — и вернулась к действительности. Тео ждал ответа, и она с легкостью произнесла:
— Себя ведь со стороны не увидишь. Но я… люблю книги, и это главное, в чем я похожа на маму. Еще я некоторым образом, даже не некоторым, а глубоко религиозна. Как папа.
— Религиозна! Знаешь, для меня это очень ново и неожиданно. Дома мы о религии не вспоминали. И в доме моего тестя, Эдварда… Ах, ну да, вы же зовете его Эли. Я забыл. В доме твоего дяди Эли.
— По-твоему, смешно верить в Бога?
— Нет-нет, что ты!
— Скажи честно. Я не обижусь.
— По-моему, в этом есть очарование, некая… живописность. Пожалуй, мне даже немного жаль, что я не способен верить.
— Важно то, что внутри. Формы могут меняться. Папа, к примеру, раньше посещал хасидскую синагогу, а теперь ходит к реформистам. Поначалу был в ужасе, а теперь очень доволен. И я нисколько не сомневаюсь, что внутренне ты согласен со всем, во что мы верим.
— Например?
— Ну, ты и сам, еще лучше меня, знаешь, на что способна нация без религии, то есть без морали.
— Да, пожалуй. Просто я не связывал это с религией.
— Наверно, там… в том пекле, где ты был, размышлять особенно не приходилось. Хотелось просто выжить, — мягко сказала она.
— Нет, выжить тоже не хотелось. Наоборот, было стыдно, что жив.
— Да, понимаю.
— А потом, когда все кончается и мир возвращается на круги своя, чувствуешь только злость. За изуродованные, потерянные годы. Ведь все это время можно было — да хоть клубнику выращивать!
— Я надеюсь… ты все-таки не думаешь, что сражался… что потратил эти годы зря?
— Нет. Разумеется, вся война, целиком — преступное, бессмысленное дело. Но в личном плане я тратил время и себя не зря. Я мстил.
Он встал, снял с полки книгу. Поставил обратно.
— А теперь… я хочу просто жить. Хочу работать, слушать музыку, а остальное — к дьяволу! И политику, и карьеру… Хочу настоящей жизни. Хочу смотреть на женщину с удивительными, прекрасными глазами, в красивом синем платье. Очень красивое платье, Айрис.
— Чересчур модное, — застеснявшись, сказала она. — Его купила мама.
— Мать покупает тебе одежду?
— Это подарок. Она знала, что сама я его ни за что не куплю. Меня в магазин лишний раз клещами не затянешь. Вещи меня не интересуют.
— А что же? Что тебя интересует?
Ответить, как есть? Без прикрас? Надо ли? Однако ответить неискренне она тоже не могла.
— Мне всегда хотелось писать прозу. Я даже пробовала. Начала с рассказов, но получила во всех редакциях от ворот поворот и бросила. Еще я играю на рояле, но недостаточно хорошо, чтобы заниматься музыкой профессионально. Поэтому можно сказать, что меня интересует преподавание. Во всяком случае, это получается у меня лучше всего.