— Я и так знаю. У нее рак.
Люди обычно говорят это слово шепотом или по-латински. А он произнес вслух, и ничто в нем не дрогнуло. Почему? Может, он неправильно устроен?
— И давно ты знаешь?
— С прошлой зимы. Ее положили тогда в больницу, и люди умолкали, когда я входил в комнату. Ну, я и понял, какая это болезнь.
— Ясно.
— Ну чего она волнуется? Я буду за ней ухаживать. Я ведь за дедулей ухаживал, а он, сам знаешь, двинуться не мог.
— Да-да, ты молодец. Только… на этот раз все иначе.
— Почему иначе?
Дядя Крис снова взялся за весла, и лодка тотчас рванулась вперед. Они пригнули головы, чтобы не задеть ветви ивы. Здесь, под ивой, в уединении, Крис снова сложил весла. Лодка замерла.
— Почему иначе? — повторил Эрик.
Крис снял с руки часы. Он купил их, когда служил в авиации во время войны. Вчера он дал Эрику их рассмотреть. По ним узнаешь не только время, но и дату. А еще внутрь встроен будильник. И цифры и стрелки светятся в темноте. Потрясающие часы. Крис встряхнул их, поднес к уху, нахмурился и снова медленно застегнул на запястье.
— Сломались?
— Нет, я просто проверял… — И вдруг он снова заговорил быстро и горячо: — Иначе потому, что твоя бабуля тоже умрет, но это будет не как с дедулей. Не вдруг. И объяснить это по-другому, другими словами я не умею.
— Но у Джерри… у мальчика из моего класса… у его отца тоже был рак. Давно, мы еще в третьем классе учились. И он выздоровел!
— Так получается не всегда.
— Я спрошу доктора Шейна.
— Спроси, если тебе так легче. Но доктор скажет то же самое.
Не он ли минуту назад задавался вопросом: почему он ничего не чувствует? А теперь грудь вдруг сжало, и застучало — в груди, в голове. Во рту, под языком, стало горячо и кисло, точно от крови.
— Я не верю! Это неправда!
— Эрик, я знаю, каково тебе сейчас… Мне тоже было худо, когда умирал дедушка Гатри.
Минуту-другую оба сидели молча. А потом новая, неясная мысль вдруг облеклась в слова.
— Представляю, как будет пусто в доме. Нас останется всего трое: Джордж, миссис Мейтер и я…
— Об этом-то и надо поговорить, — отозвался Крис. Потом он долго искал сигареты, спички. Потом спичка никак не зажигалась. — Дело в том, — произнес он наконец, — что ты не сможешь там жить. Миссис Мейтер — не семья. Ты должен жить с кем-то из родственников.
— Я перееду к тебе?
— М-мм… Нет. Я бы очень этого хотел, но не получается… Твоя бабуля давно уже размышляет, как тут быть. Она советовалась и со мной, и с моими родителями, и с дядей Венделлом… Даже с доктором Шейном и с отцом Дунканом. И все они думают, что в этих обстоятельствах тебе лучше всего жить с родными твоего отца.
— Но я не знал, что у отца есть родня!
— Есть. Родители и младшая сестра.
— И они живы? — Голос вдруг сорвался, дал петуха, у Эрика так часто бывало в последнее время.
— Живы. Живут в Нью-Йорке. Вернее, в окрестностях Нью-Йорка.
— Но… почему? Почему? Почему мне все врали?
— Тебе же никто не говорил, что они умерли, а?
— Нет. Но всегда говорили: «Эрик, у нас, кроме тебя, никого нет, и у тебя, кроме нас, никого нет». Вот я и думал…
— Ну, это не ложь. Не говорить всей правды еще не значит лгать.
Он был ошарашен. Потрясен. Не понимал даже, хорошо или плохо, что у отца обнаружились родственники. Крис продолжил:
— Они собирались все тебе объяснить, когда подрастешь. Может, и объяснили бы уже, будь жив твой дед. И ты смог бы познакомиться с той родней, с дедушкой и бабушкой.
— Но почему это столько лет держалось в секрете?
На миг замявшись, Крис ответил:
— Эрик, сам знаешь, все люди разные, взгляды у них разные. Проще говоря, они друг друга не любили. Перессорились, когда тебя, маленького, забрали родители мамы, а не отца.
— Они тоже хотели меня взять?
— Да, очень. Ведь они любили своего сына, а ты — сын их сына.
— Но из-за чего все перессорились?
— Эрик, мне неприятно об этом говорить… Впрочем, я уверен, что ты давно знаешь, насколько глуп и несовершенен этот мир… В общем, у них другая религия…
— Значит, они католики? Да?
— Нет, не католики. Евреи.
Евреи?! Но это… это невозможно! Чушь какая-то! Евреи! Как Давид Левин из школы. Больше Эрик никого не знал. Он вспомнил, как Давид появился у них в пятом классе. Все его сразу полюбили. Только один мальчик, Брюс Хендерсон, невзлюбил. Нет, двое. Еще Фил Шарп. Говорили Давиду гадости, обзывали. Давид в конце концов вмазал Брюсу по носу, в кровь разбил. Его вызвали к директору, спросили, почему дрался. Он не ответил, никого не выдал. Знал, что директор терпеть не может националистов. «Именно с этими предрассудками мы и воевали на последней войне», — частенько говорил он. Поэтому Давид никого не выдал и понес наказание. В общем, держался молодцом, и все его очень зауважали.