Впереди мелькнула машина отца Дункана, дала задний ход. Все, пойман, никуда не денешься.
— Ну как, Эрик? Все уладилось? Все решено? Я только что говорил с бабушкой по телефону.
Похоже, все знают, что его ждет. Словно его выставили на продажу, как лошадь или собаку. Только сам он ни за что не стал бы продавать лошадей и собак, ни за что на свете не лишил бы их дома.
— Да, святой отец. Все решено.
— Эрик, если тебя что-то беспокоит, тревожит, заходи — поговорим. Завтра или когда захочешь. Хорошо?
— Меня ничего не тревожит, — ответил Эрик. Вернее, тревожит, но говорить об этом не хочется.
— Эрик, тогда я сам скажу тебе кое-что, прямо сейчас, не откладывая. У тех, других бабушки и дедушки — иная вера. Ты должен относиться к ней с уважением. Впрочем, ты и сам понимаешь. Уважай чужую веру и будь стоек в своей. Это вполне возможно. Ты будешь жить с ними очень счастливо, полюбишь их так, как они, я знаю, любят тебя, и сохранишь при этом свою веру. Понятно?
— Да, святой отец.
— Помни, что говорил Христос ученикам: «Я с вами во все дни до скончания века». Помни, Он с тобой. Когда тебе станет одиноко и грустно, Он поможет.
— Я знаю, — ответил Эрик. Слова священника показались ему пустым звуком.
Доктор Шейн еще не возвращался: машины у дома не было. Лафайет по-прежнему пасся у изгороди. Свернув на свою аллею, Эрик увидел возле дома машину. Длинную и темную. Даже издали он определил, что это «кадиллак». Он замедлил шаг. Только бы они не бросились обнимать-целовать. Его прошиб пот от смущения и страха.
На крыльце стояла бабуля. Не одна.
— Эрик! — окликнула она.
Сердце застучало, как самый настоящий молот. Стало страшно, так страшно… Только бы не расплакаться снова, только бы его не стошнило у всех на глазах. На память вдруг пришли дедулины рассказы об индейцах, сражениях, отважных предках. Чушь какая-то, при чем они сейчас? И все-таки дедуля был бы рад, если б Эрик поднял голову и расправил плечи.
Теперь все они повернулись, все глядели на него. Мужчина, одетый по-городскому, в темный костюм. Высокая женщина в ярком платье, слишком молодая, чтобы быть бабушкой. Странно, как во сне. А может, мне и вправду все это снится? Волосы у женщины рыжие, и это поразило его больше всего. Он не ожидал, что у бабушки рыжие волосы. Впрочем, чего он вообще ожидал? Они уже сходили по ступеням, ему навстречу. Он расправил плечи и, взяв Джорджа за ошейник, медленно, прямо по траве, двинулся к дому.
Анна вынула из миски теплое тесто и бережно, точно живое, разложила на столе. Посыпала мукой, взяла в руки скалку. Умиротворение и покой — вот что она неизменно чувствовала, хозяйничая на кухне в одиночку, привычно и неспешно управляясь с кастрюлями и поварешкой. С улицы вошел Эрик.
— Что это будет? — спросил он.
— Штрудель. Пробовал когда-нибудь?
Он покачал головой.
— Это вроде сладкого рулета, только вкуснее. Я еще утром испекла один противень для семьи тети Айрис и поставила в кладовку остывать. Возьми побольше.
Раскатав тесто, она смазала его подсолнечным маслом и принялась вытягивать потихоньку, чтобы не порвать, сперва один край, потом другой, до тонкости почти прозрачной. Вот оно уже похоже на лист бумаги. Эрик наблюдал молча. Стоял и жевал кусочек штруделя.
— Чего же ты так мало взял? Не нравится?
— Нравится.
— Так возьми еще! Выбери самый большой кусок. Такой рослый мальчик, а тела нет, кожа да кости. Тебе надо с утра до вечера есть, мышцы наращивать. А молочка не хочешь? Штрудель всегда хорошо запить.
Он вежливо улыбнулся в ответ, подошел к холодильнику, налил себе стакан молока. Пил с жадностью — она угадала правильно. Анна вымешивала густую начинку, резала тесто и незаметно поглядывала на Эрика.
Они живут вместе уже четыре месяца, а она все никак не привыкнет. Этот незнакомый мальчик, почти юноша — плоть от плоти ее? Что ни день, она открывает для себя то родинку на щеке, то шрам на локте. Когда-нибудь на него будут заглядываться. Очень примечательная внешность. На редкость густые, выгоревшие за лето волосы. Гордый орлиный профиль. Глаза затенены густейшими ресницами, а вскинет — и у нее сердце заходится от этой детской, беззащитной прямоты.
Интересно, был ли он разговорчив в той, прежней жизни? В их дом теперь частенько вваливается шумная ватага мальчишек. Они приходят с ним, к нему, и все же он тише, молчаливей остальных и держится несколько особняком. Его считают «своим», ровней, а он словно выпадает, не вписывается в их круг. Вдобавок у Эрика утонченные манеры, привитые частной школой… Он немало смутился, когда классный руководитель в новой школе посоветовал ему не говорить учителям «сэр». Но отделаться от привычки трудно: у него это словцо и сейчас иногда вырывается.