— Эрик, скажи, — прошептала Анна, — скажи мне, что случилось?
— Я тут все ненавижу! Ненавижу этот дом! Вы не имели права увозить меня из дома! Я туда вернусь. Опять убегу. Не удержите…
— Что за глупости?! — вскипел Джозеф. — Твой дом здесь. И идти тебе некуда. Ты же знаешь, что, кроме нас, о тебе никто не позаботится…
— Джозеф! Замолчи! — приказала Анна. — Эрик, поговорим обо всем завтра. А сегодня ехать уже поздно, и в такую погоду все равно машину не поймаешь.
Он покачнулся, ухватился за спинку стула.
— Пойдем, пойдем наверх, а утром вместе решим, что делать. — Анна обняла его и повела к лестнице. Он едва передвигал ноги и поднимался, держась за перила.
— Я согрею супу, — шепотом сказала Руфь.
Джозеф поднялся следом за ними и направился к комнате Эрика.
— Нет! Уходите! Оставьте меня в покое. Я вас всех ненавижу!
Дверь захлопнулась у них перед носом.
— Не понимаю, — повторил Джозеф. — Он был такой жизнерадостный, покладистый. Мы собирались купить сегодня вратарский шлем…
На прошлой неделе Анне показалось, что Эрик дрожит, но Джозеф поднял ее на смех. Сейчас она не стала напоминать об этом.
Руфь с чашкой горячего супа тоже поднялась наверх и остановилась рядом с ними перед вызывающе закрытой дверью.
— Не знаю, что делать, — шепнула ей Анна.
— Смешно, ей-Богу! — воскликнул Джозеф. — Трое взрослых боятся войти к сопливому мальчишке!
Он распахнул дверь. Мокрые рубашка с брюками валялись на полу. Эрик, в трусах и в майке, заплаканный, ничком лежал на кровати. Джозеф положил руку ему на плечо:
— Ну зачем, зачем реветь-то? Такой большой мальчик, чемпион по баскетболу, футболу…
— Джозеф, выйди отсюда, — резко сказала Анна. Говорит с Эриком, точно с несмышленышем, который заигрался и наложил в штаны! Неужели забыл, как он сам плакал, как мы стояли, вцепившись друг в друга, и плакали, когда отец этого мальчика…
— Что ты сказала?
— Я сказала: выйди отсюда.
— Что ты такое говоришь? Вот Руфь, она согрела суп…
— Лучшая помощь сейчас — уйти. Нет, вот что, подай-ка мне прежде плед из платяного шкафа, толстый синий плед, с верхней полки.
Она укрыла Эрика, притворила поплотнее дверь и села на край кровати.
— Теперь плачь, — скомандовала она. — Видит Бог, у тебя довольно причин. Надо выплакать все. Плачь погромче, никто не услышит.
На миг открылось его смятенное, зареванное лицо, потом голова нырнула под плед, и кровать заходила ходуном от рыданий. Горе наконец выплеснулось, он рыдал в голос, прерывисто, не успевая вздохнуть, разрывая тишину, разрывая сердце.
Что может он думать о мире, в котором его близкие всегда умирают? Он дважды, уже дважды лишился семьи и дома. Вдруг он боится, что мы с Джозефом тоже умрем? И думает, куда он тогда денется? Может, надо поговорить с ним об этом? Не сегодня, конечно, только не сегодня.
Совсем еще ребенок. Мы-то думаем: высокий, умный, говорит рассудительно и красиво, так, значит, справится со своим горем в одиночку? Мы и сами, взрослые, едва справляемся, где уж ему? Одна нога торчит из-под сбившегося пледа, рука закинута за голову. Тощая детская рука, а ладонь большая, мужская. И голос ломкий: то басит, то срывается на писк. И первый пушок на щеках — такой маленький, такой долгожданный. Как внимательно он рассматривает по утрам свои щеки и подбородок. Мори в этом возрасте завел карманное зеркальце и каждое утро первым делом подскакивал к окну.
— Плачь, плачь, — повторила она. — Тебе есть о чем поплакать.
Прошло еще несколько минут — сколько? пять? пятнадцать? — и из-под окончательно сбившегося пледа выпросталась голова. Легла Анне на плечо. Она обняла, притянула Эрика к себе, прижалась щекой к щеке. Они сидели, чуть покачиваясь, и слезы высыхали, уступая место долгим прерывистым вздохам. Иногда прорывался всхлип, и снова — судорожные, прерывистые вздохи. Но вот они стали длиннее, глубже, спокойнее. Вот он уже дышит ровно.
— Ну и вот, ну и вот… — приговаривала она.
— Я не сплю, — пробормотал Эрик. — Ты думала, я заснул?
— Нет.
— А где дедушка? Мне надо ему что-то сказать.
— Дедушка наверняка ходит по коридору под дверью, заложив руки за спину. Он всегда так ходит, когда очень расстроен. Позвать?
— Да.
— Джозеф! — окликнула она. Дверь тут же открылась. — Эрик зовет.
Голова Эрика снова скрылась под спасительным пледом, и оттуда донесся тихий голос:
— Я хотел сказать… Это неправда, что я вас ненавижу. Это не так.
— Мы знаем, что не так, — хрипло сказал Джозеф. — Мы знаем.