Над пляжем воцарилась тишина. Даже чайки куда-то улетели. Покрасневшее солнце горело последним, затухающим огнем и, опаляя края облаков, слало последние стелющиеся по воде лучи к горизонту.
— Завтра будет жарко, — глядя на закат, предсказал Джозеф.
Завтра. И снова завтра. И снова… На Земле миллионы и миллионы людей, поделенных на горстки: трое, пятеро, десяток. Их свел случай, потом спаяла кровь, и в них, точно в капле, отражена вся Земля. Они и есть Земля — друг для друга. Вернее, они — то немногое, что важно и ценно для них на этой Земле. И то, что коснется одного из трех, из пяти, из десятка, коснется всех. В горе и в радости пребудут они вместе. И так же, всех вместе, судьба унесет их в неведомое завтра. А над ними будет блистать солнце — всесогревающее и всекарающее. Одно на всех.
Тут был первобытный девственный лес: ясени, клены, вязы, дубы, заросли болиголова. Потом пришли поселенцы, выкорчевали лес, посеяли хлеб, пустили на пастбища скот. И снова посадили деревья — чтобы скрываться под их сенью от зноя. Многие годы, больше двухсот лет, земля передавалась от отца-фермера к сыну-фермеру. И давала обильные урожаи.
В конце девятнадцатого века на эту землю пришли богатые горожане, скупили маленькие хозяйства у фермеров-трудяг и стали фермерами-знатью, владельцами огромных поместий и роскошных особняков за высокими заборами и железными воротами. Но деревья цвели по-прежнему буйно, поскольку новоявленные помещики не чурались прелестей деревенской жизни. Они посиживали на верандах и поглядывали на свои племенные стада и табуны, а кони просовывали умные морды меж жердей изгороди, которая не пускала их к коллекционным розовым кустам.
После Второй мировой войны из разбухших, изнемогающих городов пришли застройщики. И снова под топором и пилой пали деревья — все без разбора. Их рубили безжалостно, под корень, лишь кое-где оставляли жалкие, чахлые островки зелени. Дуб, могучий, раскидистый, еще возвышается до самого неба, но у подножья уже клацают зубья пилы. И вот дуб-великан качнулся, на миг замер и — рухнул, содрогнувшись, и распростерся на той самой земле, из которой пробился когда-то маленьким робким ростком, сто да еще пятьдесят лет назад.
Деревья пали; угодья были поделены, а потом снова поделены; землю взрыли бульдозеры. Акр за акром, ряд за рядом заполнялась она домами-близнецами, точно плоская шашечная доска, открытая безжалостно палящему солнцу. Улицы получили аристократические английские имена: одни — в честь поэтов, другие — в честь адмиралов. Дома выставлялись на продажу под названием «особняк» или «усадьба», хотя зачастую их хозяева здоровались с соседями, высунув руку из окна.
Как грязные потеки расползались по скатерти полей автомобильные дороги. А потом возникли торговые центры, шоссе с перекрестками, автострады со сложными восьмерками-развязками, где путешественник, едущий на запад, сперва ехал на восток, а уж потом, выбрав нужную петлю, поворачивал в нужном направлении.
И ныне все по-прежнему растет, растет, растекается по земле. И так — без конца.
Эрик сидел на ступенях времянки и ждал деда. Слева тянулись ряды готовых домов, совершенно одинаковых на фоне серого мартовского неба. Справа подрастали каркасы; стучали молотки монтажников; урчали бетономешалки; поднимая клубы красной пыли, сгружали кирпич грузовики. Вот один забуксовал на глинистом подъеме, из-под колес полетели комья грязи. Другой грузовик с грохотом вывалил на землю груду щебня. Полнейший хаос и неразбериха, из которых — надо отдать им справедливость — возникнет стройный, строгий порядок.
Шумы и запахи стройки Эрику не в диковину, он бывал здесь и на других площадках много раз. Он никогда не отказывается ехать — главное, чтобы дед не таскал его с собой слишком часто. Сегодня они и второе дело заодно успели: купили по дороге туфли и плащ. Сказать по правде, ему не очень-то нужен новый плащ. Бабуля посмотрела бы на старый и решила: «Еще годик продержится». Она всегда так рассуждала. «У тебя полно свитеров, еще один ни к чему» или «Эрик, ты съел достаточно, хватит». Эту последнюю фразу в доме Фридманов не произнес бы никто и никогда. Хватит? Немыслимо!
В этом доме тебя всегда уговаривают поесть — едва ли не силком. А еще тебе постоянно что-нибудь покупают. «Тебе нравится этот свитер? Правда, красивый? Я тебе куплю». Дарить здесь означает любить; дарят не взамен заботы, не для того, чтобы отделаться, а лишь потому, что их любви тесно и она пробивает себе все новые и новые выходы. У Криса и прочей родни нет оснований для беспокойства.
Крис пишет настоящие длинные письма, рассказывает о Венесуэле и вкладывает в конверты фотографии детей. Эрик знает, что дядя таким способом старается скрасить его предполагаемые тоску и одиночество. Отвечать он старается соответственно: меня приняли в баскетбольную команду нападающим; я получил на день рождения новый велосипед; все ко мне очень добры; у меня много друзей.