— Нет! Так дело не пойдет! Он схватил тебя за руку! Ты вырвалась! Я все видел! Я видел твое лицо, когда ты уходила в зал. И его лицо тоже. Так о новом теноре не разговаривают. Анна, чего он хотел от тебя? Отвечай, чего он хотел?!
Она опустила голову. Перед глазами все плыло, будто она вот-вот потеряет сознание.
— Мне плохо, — пробормотала она.
— Если плохо — сядь. Или ложись в постель. Но ты все равно ответишь, не отвертишься.
Она села, сжав голову руками. Селеста включила на кухне радио, как всегда чересчур громко. Анна расслышала несколько тактов старинной музыки. Потом Селеста, видно, опомнилась и убавила звук. Во дворе напротив просигналила машина. В спальне стояла звенящая тишина. Джозеф замер, ожидая ответа. Сколько прошло времени, она не знала. Минута? Пять минут? Она подняла голову.
— Ну? — произнес Джозеф.
Захотелось крикнуть: сжалься! оставь меня в покое! я больше не могу, я не выдержу!
Она молчала.
— Ну? — повторил он.
Она поняла, что все бесполезно. Облизнула пересохшие губы, вздохнула и заговорила:
— Он приглашал меня пообедать с ним в ресторане. Я не хотела рассказывать, потому что знала, как ты рассердишься. У тебя ведь с ним какие-то деловые переговоры. Короче, я поняла, что всем в результате будет очень неловко, и решила справиться с этим сама. — Она умолкла. Ее била дрожь.
— Ну и как ты справилась?
— Разумеется, отказалась. И попросила его никогда впредь не обращаться ко мне с подобными приглашениями.
Она подняла голову, встретила взгляд Джозефа. И не отвела глаз. Прошла минута. Другая. Он отвернулся.
— Сукин сын, — тихо выругался он. — Благовоспитанный, рафинированный сукин сын. Заводит шашни с женой… за спиной у мужа…
Он прошелся по комнате. Подошел к окну. Отодвинул штору и выглянул в темноту. Потом снова повернулся к Анне:
— Значит, он в тебя влюблен?
— Почему? Оттого, что пригласил меня в ресторан?
— Господи! Как ты глупа! Или наивна? В твоем-то возрасте! А что, по-твоему, ему было нужно?
— Он просто пригласил меня в ресторан.
— В городе полно женщин помоложе, которых можно пригласить в ресторан и далее, куда ему надо. Нет, тут концы с концами не сходятся.
— Но ведь некоторые мужчины… так и поступают. Он увидел меня на ужине, я ему… просто понравилась. Разве так не бывает?
— Ухажер нашелся! Волокита! За чужой женой! После того ужина ты его еще видела?
— Нет.
Джозеф провел рукой по вспотевшему лбу:
— Странно… Знаешь, я тебе не говорил, но на ужине он так на тебя смотрел. Я еще тогда почувствовал, что дело нечисто. Но решил не делать из мухи слона и выбросил из головы все подозрения. Убедил себя, что это ерунда.
— Но это действительно ерунда, — тихонько сказала Анна. — Мало ли ловеласов на свете. Возможно, я показалась ему интересной, оттого что он знает меня так давно.
Как же отвратителен этот обман, эта вкрадчивая, пошлая ложь. Говорить о Поле такие гадости! Но у нее нет выбора. Она защищает не только себя. Все они зависят от слов, которые она скажет. В которые Джозеф поверит.
Внизу хлопнула дверь. Из кухни донеслись голоса. После тренировки Эрик всегда безумно голоден и не может дотерпеть до ужина. Если Джозеф ей не поверит, жизнь Эрика поломается в третий раз!
Как сплетены, как нерасторжимо связаны наши жизни. Зло вползло точно змея и, свернувшись кольцами, коснулось всех: Джозефа, меня, Эрика, Айрис и ее детей. И Пола. Да-да, Пола. Мы, сами того не желая, причиняем друг другу столько страданий. Никого не уберечь.
— Анна, ответь мне. Я должен знать. Я уже задавал тебе этот вопрос, и ты всегда отрицала, но теперь я спрашиваю тебя еще раз: тогда, давным-давно, вы любили друг друга?
— Нет. Никогда.
— И между вами никогда ничего не было?
Она почувствовала, что кулаки у нее крепко сжаты и ногти впиваются в кожу. Разжав руки, она вдохнула поглубже.
— Ничего и никогда.
— Ты можешь поклясться?
— Джозеф, тебе мало честного ответа?
— Пускай это глупо, но мне станет легче, если ты поклянешься. Здоровьем Эрика, Айрис и детей. Тогда я поверю, что это правда.
Все. Она загнана в угол. Она в самом деле очутилась в углу комнаты, и ей померещилось, что стены не расходятся под прямым углом, а сужаются, вот-вот сомкнутся, и ей из этой ловушки не выбраться.
— Я не буду клясться. Я не могу клясться их жизнью.
— Почему? Анна, прошу тебя!
— Во-первых, это оскорбительно. Выходит, так ты мне не веришь?
— Я не думал тебя оскорблять, просто…
— А во-вторых, можешь считать меня суеверной, но здоровьем клясться опасно.