— Почему? Боишься, что с ними что-нибудь случится? Скажешь правду — не случится!
— Джозеф, оставь их в покое.
— Тогда просто поклянись. Скажи: клянусь, что между мною и Полом Вернером никогда не было отношений, в которых мне было бы стыдно признаться мужу.
В глубинах объятой ужасом души неожиданно пробудилась и воспрянула ожесточенная сила. Она снова пошла в атаку:
— Знаешь, Джозеф, теперь мой черед рассердиться. Почему ты меня унижаешь? Что это за семья, где муж и жена не доверяют друг другу?!
— Я хочу верить… — Джозефа смутил ее внезапный гнев.
— Так верь!
В его глазах блеснули слезы.
— Анна, я не вынесу, если… Мир и без того зыбкое, ненадежное место: не знаешь, куда ступить. Рядом должен быть человек, опора, незыблемая опора… Если я утрачу эту опору… Ты знаешь, что я пережил, через что прошел — и не сломался, но если окажется, что ты… — Голос его прервался, он судорожно сглотнул. — Тогда мне лучше умереть на этом месте. Да поможет мне Бог.
— Ты не утратил опору, — тихо сказала она. — И никогда не утратишь.
— Я… я знаю, что мне повезло. Такая женщина, как ты, могла получить любого, кого захочет.
Господи, как его жаль. Как жаль нас всех. Напряжение спало. Она заплакала.
— Анна, не надо. Ну не плачь, слышишь. Я уже не сержусь. Я все понял.
Он совершенно не выносил слез. Айрис пользовалась этим еще в раннем детстве. Папа все для тебя сделает, только перестань плакать.
— Сволочь! Сукин сын! — бормотал Джозеф. — Поставил тебя в такое положение! Пускай лучше не показывается мне на глаза!
— Не покажется.
В дверь постучали.
— Это я, Эрик. Селеста зовет ужинать.
— Мы сейчас спустимся, — ответил Джозеф.
— Я не хочу есть, — сказала Анна. — Иди, поужинай с Эриком.
— Нет-нет, а то мальчик заподозрит неладное. Умойся, и никто ничего не заметит.
Анна припудривала покрасневшие веки и думала: даже самые «открытые» лица служат для сокрытия истины. Ну у кого, как не у нее, открытое, честное лицо? Она склонилась над зеркальцем. Да, вполне невинное и совсем еще молодое. И красивое. Удивительно: всего-то сочетание линий, а какой властью оно обладает! Да-да, оно властно над мужчинами. Пол любит ее — и нет ему покоя всю жизнь. Джозеф обожает ее — и верит каждому ее слову. Она вздохнула. Джозеф вообще доверчив и простодушен. Видит в каждом только хорошее, а на недостатки закрывает глаза. Будь сегодня на его месте Пол, ей бы так легко не выкрутиться. Его тонкий изощренный ум проник бы вглубь, до дна, насквозь. От Пола ничего не утаишь.
Завтра придется рассказать ему о том, что случилось. И снова наступит тишина. Другого выхода нет.
Ах, если бы она могла поговорить с Джозефом начистоту, избавиться от тягостного бремени лжи, освободиться от тайн. А в придачу и от всего остального, от обломков собственной жизни, от семьи, которую она любит больше всего на свете? Нет. Никогда. Надо жить и нести свое бремя в одиночку. Как сказал Джозеф? «Да поможет мне Бог»?
Что ж… Да поможет мне Бог.
Айрис бежит среди огромных, древних деревьев. Бросается вправо, влево, ищет, возвращается, снова ищет и снова устремляется вперед. Лесу нет конца. Не виданные никем и никогда стволы тянутся вверх, точно колонны античного храма, но наверху не купол, а темные, лохматые кроны; мерно и мягко покачиваются они на фоне неба. Она знает, где находится: это Мьюрские секвойные леса, к северу от Сан-Франциско. Она никогда там не была, но точно знает их название. И знает, что это — сон.
Она бежит все быстрее. Останавливаться нельзя. Надо спешить, торопиться, ведь потерялся Стив. Он где-то здесь, среди бесконечных деревьев. Как же это произошло? Почему его никто не видел? Как может ребенок, человек, взять и исчезнуть без следа? Она пытается сдержать слезы: в панике можно потерять рассудок, а она должна думать, сосредоточиться и думать — где найти, как вернуть ее мальчика. «Вы его не видели?» — кидается она к деревьям, потому что это уже не деревья, а люди, высокие люди, но уста их сомкнуты. Нет ответа. Ну неужели никто, совсем никто его не видел? Вспомните! Умоляю вас, вспомните! Он же совсем маленький!
«Мама!» — кричит она женщине с маминым лицом. Но оно неприступно. Нет ответа.
«Папа! — кричит она. — Помоги мне, папа!» Он склоняется к ней, протягивает руки. Но лицо не папино. Это — Пол Вернер. Он смотрит на нее с жалостью, шевелит губами. Что он говорит? Она напрягает слух, но тщетно — лицо растворяется в тумане. Его уже нет. Она кричит: «Папа! Отец!» И думает — я теряю рассудок.
Она обезумела. В груди боль. Боль ширится, поднимается к горлу, боль ярко-красного цвета. Как можно так страдать и все-таки жить? Но где-то здесь, рядом, ее ребенок — он плачет, он ищет ее. Он близко, он никуда не мог деться. Но она уже обежала весь лес, она бежала и бежала сквозь полосы света и тени деревьев, а его нигде нет. Какая мука, какое отчаянье. Где он? Как можно жить без него?