Айрис подняла голову, вытерла глаза.
— Скажи, ты бы захотела умереть, если б папа не сделал тебе предложение?
Господи, ну и вопросы!
— Нет. Ни один мужчина этого не стоит.
— Ну вот, теперь я точно знаю, что мы с тобой совершенно разные люди.
— Разумеется.
На полке над письменным столом — маленькая копия роденовского «Поцелуя». Странно. Прежде Анна ее в этой комнате не замечала. Она хороша для музея, но дома? Нагие любовники обнимаются на глазах у детей? Айрис, похоже, менее стыдлива, чем я. Я, например, не могу раздеваться перед Джозефом. Он смеется, а я ничего не могу с собой поделать. А Пола я не стыдилась, стояла перед ним обнаженная без всякого стыда…
Мысли плыли неспешно, точно облака; окутывали ее белесым туманом, и она терялась: куда двигаться? что говорить? как бы я чувствовала себя на месте Айрис? Должно быть, намного спокойнее, сдержаннее. Вся жизнь Айрис сосредоточена на Тео, он — центр. Центр, а не опора, не поддержка. Я только что сказала ей, что из-за мужчин не стоит умирать. И ни один не является исключением. В то же время я не раз представляла, что, потребуй какой-нибудь тиран в жертву мою жизнь или жизнь Джозефа, я бы не задумываясь сказала: «Берите мою!» А за Пола я бы отдала жизнь? Где он сейчас, что делает? Что бы он посоветовал своей дочери в такую тяжелую минуту?
Опять я о своем, о себе. А надо думать об Айрис.
— Поговори с Тео. Поговори напрямую, пробей выросшую между вами стену. Возможно, окажется, что он готов услышать тебя, готов что-то в себе изменить. — Анна заговорила быстрее, увереннее, ступив на торную тропу избитых истин. — Ведь прошло уже немало времени, а время, как известно, заживляет раны. Особенно если знаешь, что правда на твоей стороне. Единственная рана, которая не заживает никогда, — это зло, которое ты причинил другому.
— Что ты об этом знаешь? Какое зло ты причинила и кому?
— Я тоже человек. Людям свойственно ошибаться.
Помолчав, Айрис сказала:
— Мне кажется, я не причиняла Тео зла.
— Очень возможно. Но в силах ли ты забыть зло, которое он причинил тебе?
— Я даже не знаю, можно ли назвать это «злом». Просто я ему надоела. Он же не виноват, верно?
— И этого ты не знаешь наверняка. Девочка моя, я повторяю снова и снова: ты копаешь чересчур глубоко. Выдумываешь мотивы поведения, которых не было вовсе. Или преувеличиваешь их. Это у тебя с детства. Я еще тогда замечала, что ты склонна все усложнять.
— Да, ты постоянно за мной наблюдала. Смотрела мне в лицо пристально, выискивала что-то…
— Правда? Не помню. Но матери всегда вглядываются в лица детей. Разве нет?
— Ты смотрела иначе. Точно не узнавала, точно проверяла: кто же я такая.
Анна промолчала.
— Мама, ты знаешь, кто я?
— Не понимаю…
— Я — белая ворона! Чужая всему и всем.
— Все мы в какой-то мере…
— Не говори глупостей, — оборвала ее Айрис. — У тебя столько подруг! Ты и пяти минут не останешься в одиночестве, если только сама не пожелаешь.
— Подруги? Смотря кого называть подругами. У меня множество очень милых приятельниц, но настоящих подруг — раз-два и обчелся. Ну, во-первых, Руфь. — Анна загнула палец. — Вита Уилмот. Еще я очень привязана к Мери Малоун. Потом есть Молли и Джин Беккер, и… вот и все! Айрис, нельзя требовать и ожидать от людей слишком многого. Они тебя наверняка разочаруют.
— В твоих устах это звучит довольно цинично.
— Ничуть. Это трезвый, здоровый реализм. Нельзя ждать слишком многого.
— Я уже вообще ничего не жду, — уныло проговорила Айрис.
— Прекрати! Ты молодая женщина! Надо смелее смотреть в будущее. И думать о хорошем.
Господи, я словно читаю проповедь или лекцию на тему «Как находить общий язык с ближними». Но я и вправду не знаю, что ей сказать.
Позвонили в дверь, Айрис вскинулась:
— Дети пришли обедать. Видно, что я плакала?
— Не волнуйся, не заметно.
Они слишком малы и не обратят внимание на изможденное лицо, мятые юбку и блузку. Анна вздохнула:
— Ну, я побежала. Мне еще сегодня в парикмахерскую. Кстати, тебя записать?
— Мама, ты очень тактична. Я знаю, что выгляжу ужасно, но меня это нисколько не волнует.
— Так, значит, я тебе вовсе не помогла? Я очень хотела…
— Я поняла, мама, и спасибо тебе за это. Но мне уже ничто не поможет. Повторяю: если б не дети, я бы предпочла умереть.
— Вы неважно себя чувствуете, миссис Фридман?