Она не отвечала.
— Ведь мы об этом договаривались, мы понимаем друг друга? — повторил он.
— Наверное, я не права, — сказала она неожиданно тихим, несчастным голосом. — Ты высказывался вполне определенно. Да и я тоже.
— Ну, так в чем же дело?
— В том, что в последнее время я, похоже, захотела сильных чувств и привязанностей. Да-да, я хочу привязаться, чтобы — как ты выражаешься — не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Для меня самой это неожиданно, но так оно и есть.
Он не знал, что ответить.
— Мне тридцать четыре года, — продолжила она. — И я хочу, чтобы рядом был человек, который принадлежит мне безраздельно. И на улице, и в ресторане, и дома, и в постели… Мой человек. А не взятый напрокат у другой женщины.
Он вдруг расхохотался.
— Какого черта? Что тут смешного? — сердито спросила она.
— Прости. Я не над тобой. Просто… просто все вы одинаковы! С какой стати ты вдруг окажешься исключением?
Ингрид слабо улыбнулась, но в глазах у нее блеснули слезы. Она достала сигарету, закурила и взглянула вверх на стоявшего перед ней Тео.
— Ну так что, Тео? Что будем делать?
— Не знаю. Мне очень нравилось, как мы жили до сих пор, и я буду счастлив, если это продлится.
— Ты не оставишь Айрис? Тео, если ты скажешь «да», я сойду с ума от радости. Если «нет» — это конец, тупик. Понимаешь?
Он отошел от кровати, встал у окна. В тяжелые, поворотные минуты жизни его всегда тянет на простор, прочь от давящих стен. Если нельзя выйти — надо хотя бы выглянуть, бросить взгляд на открытое пространство. Под фонарем, что освещал гостиничный подъезд, кружились снежинки. Круженье завораживало; казалось, снежинки летят не вниз, а вверх. Он знал, что это зрительный обман, но все-таки они медленно и неумолимо летели вверх.
Такой день — день выбора и решений — тоже наступает неумолимо. Все со временем усложняется, ничто не длится в своей первозданной и чудесной простоте. Ни супружество, ни… Он вздохнул. Комнату за его спиной заполнял сладковатый сигаретный дым. Тео обернулся. Ингрид по-прежнему лежала на кровати, скрестив ноги, с сигаретой в руке. Такая печальная… Его тоже охватила глубокая, безмерная печаль.
— Я не могу оставить Айрис, — тихо произнес он. — Не знаю, что будет с нами дальше, но сейчас я к этому не готов.
— А когда-нибудь будешь готов?
— Не знаю.
Он взял ее за руку — вялую, безответную руку. По ее щеке прокатилась огромная блестящая слеза. Она отвернулась. Он почувствовал, что к его глазам тоже подступают слезы. Ну почему, почему женщины всегда заставляют мужчин страдать?
— Милая Ингрид… Тебе предстоит покорить весь мир, — проговорил он. — Да благословит тебя Бог.
Тео сидел за письменным столом. На стене за его спиной висели дипломы и фотографии Айрис с детьми. «Красив как дьявол, — подумала Анна. — Так говорили во времена моей молодости. Волосы чуть тронуты сединой, фигура гибкая, поджарая — благодаря лыжам и теннису. Дьявольски красив».
Он удивленно поднялся:
— Родная теща? Что привело вас сюда? Вы слишком хороши, чтобы думать о подтяжке лица!
— Спасибо. На этот раз я, во всяком случае, пришла не за этим. Ты доволен поездкой? По-моему, ты слишком быстро вернулся.
— Снег был слишком рыхлый, толком не покатаешься.
Ее привели сюда злость и гнев. Они придали ей отваги, но теперь, в этом кабинете, отвага сменилась страхом. С чего начать? Однако ей помог сам Тео.
— Вероятно, вы пришли не за тем, чтобы справиться о моем отдыхе?
— Ты прав. — Она вздохнула. — Я вчера была в парикмахерской…
Он вздернул брови и вежливо ждал продолжения.
Анна посмотрела в окно. На коробке кондиционера сидел голубь. Она взялась за непосильную задачу. Но другого выхода нет.
— Ты слышал, должно быть, что парикмахерская — это рассадник сплетен?
Он выпрямился и замер.
— Так вот… Я узнала там нечто, о чем предпочла бы не знать вовсе… Тео, ты ездил в Вермонт не один. У тебя в Нью-Йорке есть… ну, скажем так: связь.
— Вот как?
— Люди, разные люди в разное время встречали тебя с… дамой. Высокой блондинкой. Если не врут. Если врут, прости.
— Они не врут.
— Прости. Я очень надеялась, что это неправда.
— Я мог настаивать, убеждать вас, что это ложь, но выяснить правду труда не составит. Кроме того, я презирал бы себя за вранье. — Он чиркнул спичкой, поднес ее к трубке. Его пальцы заметно дрожали.