— Хороши советы! Рекомендуешь заняться дешевым лицедейством? Значит, именно так ты и жила все эти годы? Притворялась?
— Что ты имеешь в виду? — Анна недоуменно взглянула на дочь.
Айрис отвела глаза:
— Не знаю, тебе виднее.
Да, я знаю, на что она намекает. Пол всегда был у нее на подозрении, с тех пор, как прислал в подарок картину, а может, и раньше — когда мы с ней встретили Вернеров на улице и я поссорилась с Джозефом. Ну и ладно. Пускай думает обо мне что хочет. Да и не до меня ей сейчас: своих бед хватает.
И вдруг все чувства, обуревавшие Анну поочередно, нахлынули разом: паника, страх перед неизбежным, нетерпение и злость — оттого, что именно ей приходится расхлебывать эту кашу. Но главенствовал панический страх.
— Послушай! Вылези ты из своего кокона и оглядись, вспомни, как живут люди и что бывает на свете. Вдруг ты его потеряешь? Ты сама два дня назад уверяла меня, что не можешь вообразить жизни без Тео! Ну а если ему надоест этот балаган и он повернется и уйдет? Думаешь, к тебе с твоими тремя детьми выстроится очередь? Тебя расхватают? — Анна бросала жестокие слова, стегая одновременно и себя, и дочь. — А представь, что он умер! В один прекрасный день он уйдет утром на работу, а потом в дверь позвонит полицейский и сообщит, что он мертв, что его нет на свете, как тогда — с Мори. Что ты будешь делать? Говори! — Анна задыхалась. Она видела ужас в глазах Айрис и знала, что бьет ниже пояса, но остановиться не могла. — Да-да, все будет кончено мгновенно, три секунды — и все. Навсегда. И ты останешься в этом доме одна, с никому не нужным молчаливым достоинством, ранами и обидами, гордостью и тремя детьми, потерявшими отца. Думаешь, невозможно? Как бы не так! В жизни возможно все. Но если это случится, ко мне не приходи! Не помогу и не пожалею. На мой век горя уже хватит. Сполна!
Айрис закрыла лицо руками.
Анна знала, что хлещет безжалостно, наотмашь. Самое отвратительное, что я получаю от этого удовольствие. Айрис, ты слабый человек, вот в чем беда. В тебе нет моей стойкости.
В то же время Анну снедал безумный страх. Девочка моя, не дай Бог, с тобой что-нибудь случится! Айрис, моя маленькая, любимая девочка, почему тебе досталось столько невзгод? Чем ты заслужила такие страдания?
— Мне все равно, возненавидишь ты меня теперь или нет. Но я сказала то, что ты должна была услышать. Можешь теперь не разговаривать со мной вовсе, можешь прервать со мной всякие отношения, мне все равно. То есть мне, конечно, не все равно. — Анна осеклась. Воздуха не хватало, ноги подкашивались. Она ухватилась за дверной косяк. — Но если ты решишь со мной не общаться, ничего не поделаешь. А теперь последнее. Немедленно вставай и отправляйся в парикмахерскую. И выбрось эту серую, мерзкую хламиду, половую тряпку, которую ты на себя напялила. Не смей показываться мне на глаза в таком виде. А когда Тео придет домой, надень улыбку. Да-да, надень, черт тебя побери! Не можешь выдавить из себя улыбку — намалюй помадой поверх рта! А теперь вызови такси. Я поеду домой.
Айрис взглянула на нее:
— Очень вовремя. Я как раз собиралась попросить тебя уйти из моего дома.
— Что ж, я тебя опередила.
Впервые в жизни Анна легла в постель, не дождавшись вечера, хотя температуры у нее не было. Но никогда прежде она так не уставала: до полного, одуряющего изнеможения. Словно она все-таки вкатила в гору огромный круглый камень, который всю дорогу так и норовил сорваться и скатиться обратно вниз. Она исполнила Сизифов труд.
К счастью, Джозеф сегодня придет попозже. Они с Эриком собрались на хоккей и договорились поужинать в городе. Эрик непременно проводит с дедом один день каникул, даже самых коротких. Надо бы устроить ему в следующем году, на совершеннолетие, грандиозный праздник. Двадцать один год как-никак. Анна полулежала, подложив под спину две подушки, и грела руки о чашку с горячим чаем. Надо устроить ему день рождения с настоящим маленьким оркестром, чтобы музыка была живая, а не записанная на пластинку.
Да, с этим мальчиком мы одолели немалый путь. С того дня, когда привезли его, отважного и смертельно напуганного, из Брюерстона. Путь пройден. И слава Богу. Теперь надо молиться, чтобы уладились дела у Айрис. Не знаю, не знаю… Уверенности нет, все зашло чересчур далеко. Тео ужасно независимый, с ним трудно совладать. А она просто невыносима.
Когда же можно будет расслабиться и не тревожиться о семье денно и нощно? Надеюсь, дети ничего не услышали, не почувствовали. Особенно Стив. Он так умен, так чуток — все замечает. Порой сдвинет брови, словно его точит какая-то печаль. Впрочем, нет. Все это глупости. Просто он старший, а старшие дети обыкновенно тоньше, восприимчивей. И настроены на волну взрослых. Хотя Мори таким не был. Ах нет — был. Вспомни, ты ведь о многом узнала слишком поздно. Он умел скрывать — под ясной, солнечной, приветливой улыбкой. Но все же Мори никогда не был таким трудным, как Айрис. По-моему, не был.