— Возможно, логика и здравый смысл тут ни при чем и меня просто обуяла жажда приключений, — закончил он.
— В жажде приключений тоже нет ничего плохого.
— Конечно. А главное, с тех пор, как Крис заронил мне в душу это семя, предстоящие стройки представляются все скучнее и скучнее.
Айрис медленно проговорила:
— Я особенно не задумывалась о твоем будущем, но всегда считала, что ты будешь писать. Не знаю уж как, в какой форме… Но ты мне видишься человеком творческим. Может, потому, что и у твоего отца, и у меня было смутное желание что-то сделать со словами… Только ни у него, ни у меня не открылось настоящего дара. А у тебя он, по-моему, есть.
— Но нельзя же просто снять комнату, купить пишущую машинку и засесть за книгу, — возразил Эрик и, перефразируя слова Криса, добавил: — Сначала надо пожить и накопить материал. Иначе писать будет не о чем.
— Верно. К тому же сейчас мы обсуждаем не твою писательскую стезю. Хотя не исключено, что твой дядя прав и все это окажется тесно связанным.
— Ты уходишь от ответа. Я все-таки хочу знать: думать мне об этом предложении или позабыть вовсе?
— Иными словами: вправе ли ты огорчить моих родителей? Ведь ты спрашиваешь именно об этом?
— Прости. Тебе, наверное, трудно быть объективной.
— Отчего же? Наоборот. С одной стороны, я как никто понимаю, какой это будет для них удар. С другой — знаю, что ты прежде всего человек, а уж потом чей-то любимый внук. — Айрис вздохнула. — Так что решай сам. Ты вправе выбирать свой путь.
Эрик печально кивнул:
— Только, пожалуйста, никому не говори. Даже дяде Тео. Чтобы разобраться, чего я хочу, нужно время.
— Никому ни слова. Обещаю.
Перед самым Рождеством они с Крисом встретились в том же ресторане.
— Я ничего не решил, — признался Эрик.
Крис удивился:
— В чем загвоздка?
— Да у меня дед с Наной из головы не выходят. Он же приводил меня в офис и всех там оповестил, что с осени я начинаю работать. Даже кабинет мне выделил. А она купила офорты на стены — про первых американских поселенцев.
Крис поднял руку, открыл было рот, но Эрик не дал себя прервать.
— Я знаю, ты скажешь, что это моя жизнь и я должен строить ее без оглядки на кого бы то ни было. И это правда. Но дело слишком серьезное, и я не могу решать так скоропалительно.
— Послушай, — произнес наконец Крис, — подъезжай в середине недели еще разок. Я договорюсь о встрече с людьми, которые меня туда посылают. Ты сможешь задать любые вопросы, чтобы не принимать решение исключительно с моих слов. Только запомни одну деталь… — Он понизил голос и метнул взгляд на соседний столик. — Пиши свою фамилию, как раньше: Фриман. Хорошо? Звучит на американский лад. Я им уже дал в списке эту фамилию.
— Зачем? Какая разница?
— Разница есть. Поверь на слово. Это чрезвычайно важно на Ближнем Востоке. У арабов с Израилем постоянные трения, того и гляди вспыхнет конфликт.
— Значит, важно, чтобы меня не приняли за еврея?
— Но ты ведь не еврей, верно? Тебя воспитали в христианской вере, ты посещал епископальную церковь. И ты — мой племянник. С какой стати тебя примут за еврея?
— Но я, помимо всего прочего, внук Джозефа Фридмана.
— Конечно, разумеется… Эрик, не забывай: вокруг тебя холодный, циничный мир. Чтобы в нем выжить, надо руководствоваться холодным рассудком. Очень тебе советую отбросить эмоции в любых делах. В особенности в этом деле.
Эрик поморщился.
— Противно. Бесчестно. И, что самое худшее, жестоко.
— Почему жестоко? Ты никого не обижаешь — ни словом, ни делом. Просто кое о чем не упоминаешь. Вот и все.
Эрик промолчал, и Крис требовательно спросил:
— Ты ведь помнишь о другой своей половине? О дедуле с бабулей? О жизни, которую с ними прожил?
— Крис! По-твоему, я могу их забыть?
— Нет, конечно… Ну, в конце-то концов, ты ведь не религиозный еврей? Ты же не сменил веру, Эрик?
— Честно признаться, никакой веры у меня нет, — ответил Эрик глухо и угрюмо, как показалось ему самому.
— Что ж, безверие теперь в моде. Так договариваться на эту неделю о встрече? Или отложить до моего следующего приезда из Венесуэлы?
— Отложи, — сказал Эрик. — Раз нет особой спешки.
Расставшись с Крисом, Эрик направился по Пятой авеню в сторону Гранд-Централ. Рождественские фонарики мерцали в витринах и на фасадах домов, точно рябь на струящейся воде. Из громкоговорителя, висевшего над входом в огромный магазин, лился латинский гимн «Адесте Фиделес». Сияющий торговый центр — храм Америки двадцатого века, цитадель Рождества. Универмаг. Эрик пребывал в необычайно подавленном состоянии духа.