Когда они вышли на улицу, она спросила:
— Эрик, неужели ты так богат? Такой дорогой подарок…
Эрик был немало тронут. Браслет-то оказался совсем дешевым.
— Нет, — ответил он. — Я не богат. Хотя по здешним меркам меня могут счесть и богачом.
В последний день их пребывания в Иерусалиме Джулиана сказала:
— Самое лучшее я приберегла напоследок. Мы сейчас пойдем в синагогу.
Он засмеялся:
— Ты забыла! Я бывал в синагогах много раз!
— В такой наверняка не бывал.
Они остановились в конце длинного переулка.
— Похоже на средневековую Европу! — ахнул Эрик.
— Так и есть. Ее сюда перевезли. Видишь, в Иерусалиме есть все, абсолютно все!
В старинной, каменной, похожей на коробочку синагоге они на время расстались: Джулиана поднялась по лестнице на балкон, где читали молитвенник скрытые от мужских взоров женщины. Сквозь решетку она могла рассмотреть внизу, за молитвенными столами, закутанных в талесы мужчин. Где-то среди них был и Эрик. Мужчины говорили нараспев и покачивались в такт.
Они встретились у выхода.
— Тут все выглядят точно древние старцы! — сказал Эрик.
— Это из-за бород и черных одежд.
— Только подумай! Они молятся так уже три тысячелетия!
— Может, и дольше.
— Мой дед тоже ходил в такое заведение на Нижнем Ист-Сайде. А потом стал посещать реформистскую синагогу. — Эрик улыбнулся. — Знаешь, по-моему, ему все-таки больше по нраву старые каноны. А бабушке, безусловно, новые.
— Ты почувствовал? Этим людям ни до чего нет дела — ни до политики, ни до войн. За порогом собственного дома их не заботит ничто.
— Они ждут Мессию, который сделает мир таким, каким ему надлежит быть.
Джулиана задумчиво покачала головой:
— Их молитву не прервут ни налеты, ни войны, ни — упаси Боже — поражение…
— Это и есть вера. Они веруют. И я им завидую, — отозвался Эрик.
Джулиана взглянула на него с любопытством:
— Ты что же, ни во что не веришь?
— А ты? — ответил он вопросом на вопрос.
— Верю. В свободу и личное достоинство.
— Ну, под этим я тоже подпишусь.
— Возможно, никакой другой веры человеку и не надо. За это стоит жить и умереть.
— Безусловно. Только я пока умирать не хочу.
— Я тоже не жажду.
— Спроси меня лучше, чего я хочу, — велел Эрик.
— Чего же ты хочешь?
— Жить там, где живешь ты. Остаться рядом с тобой навсегда.
Джулиана помрачнела:
— Ничто не бывает навсегда.
— Ты правда так считаешь? Мне тяжело это слышать.
— Я знаю.
— Я хочу жениться на тебе, Джулиана. И это ты тоже знаешь.
— Эрик! Ты слишком молод. Даже для своих лет.
Он остановился посреди улицы.
— Удар ниже пояса!
— Не сердись. Но ведь я правда старше. Мне уже двадцать четыре года.
— Ты что же, думаешь, я считать не умею? И какая, собственно, разница, сколько кому лет?
— Да никакой. Но я имела в виду и другое. Ты чересчур доверчив. Ты едва меня знаешь, а уже готов преподнести мне свое сердце на блюдечке.
— Мое сердце: кому хочу, тому и преподношу, — пробормотал он.
— Ладно, не сердись, — повторила она и, потянувшись, поцеловала его. — Давай купим мороженое, посидим в сквере. У меня гудят ноги, и жутко хочется есть.
Они уселись на скамейку с большим картонным стаканом мороженого — одним на двоих. Мимо, болтая, проходили школьники с ранцами за плечами. Проезжали туристские автобусы. Во дворике на другой стороне улицы семейство наряжало шалаш к празднику Суккот: развешивали на кольях плоды и пучки колосьев.
Эрик проследил взгляд Джулианы.
— Суккот — праздник урожая, — объяснила она. — В этот день положено есть на улице, в маленьком шалаше или беседке.
— Милая традиция. У всех народов есть свои милые традиции.
— Конечно.
Мимо, глядя в одну книгу, прошли два старика. Между ними разгорелся жаркий спор: в нем участвовали и отчаянно жестикулирующие руки, и развевающиеся бороды.
— Кому непременно надо все это увидеть, так это моему деду, — сказал Эрик. — Отрасти он бороду и надень черную шляпу с широкими полями, выглядел бы точь-в-точь как эти старики. Здесь, в сущности, повсюду один типаж.
— Да, — безучастно кивнула она.
— Что с тобой? — спросил Эрик.
Она воткнула палочку в недоеденное мороженое и сидела, сложив руки на коленях.
— Ничего… То есть… Я хочу тебе что-то сказать.
Он замер. Но она все не начинала.
— Нет, я не хочу тебе говорить, — произнесла она наконец.
Он заметил ее смятение.
— Не хочешь, не говори, — осторожно произнес он.