Спустя время отец со вздохом произнес:
— Землю сотрясает необоримый ураган. Он начался еще в дни моей юности, потом наступило затишье, но теперь — я это явственно чувствую — он набирает силы. Он скоро налетит. В щели уже заметает песок, и он скрипит, скрипит на зубах.
Джимми вздрогнул. Взглянул на часы. Шесть. Он, должно быть, заснул. Затекшее тело ломит. Стив так и не пришел ночевать. Теперь ясно, что надо делать. Вернуться к себе, почистить зубы, побриться и поехать на семичасовом автобусе в центр, в полицейское управление. Либо второе, неопознанное тело — это тело Стива, либо пора начинать поиски. Вариантов нет.
Он согнул и снова разогнул онемевшие ноги, спустился по лестнице. В стене факультета естествознания чернела дыра, рядом валялись выпавшие кирпичи, битые стекла. Все это охраняли четверо полицейских; неподалеку стояла полицейская машина. Джимми направился прямиком к ним.
— Правда, что здесь подорвался Денни Конгрив?
Полицейский смерил его холодным, непроницаемым взглядом:
— Тебя это касается?
— Да. Я дружен с доктором Харрисом.
— Вот как? Да, погиб Конгрив. И с ним еще один. Он в морге, пока не опознан. От него мало что осталось.
В глазах — жаркая влага. Джимми вытер слезы, не снимая перчаток, но его собеседники — народ наблюдательный. Один из них, смягчившись, сказал:
— Обещали: профессор выживет. Только ногу потеряет. А может, и обе.
Джимми застыл.
— Что за болваны! — сказал другой. — И взорвать-то толком не умеют! Подорвались на собственном динамите.
В машине крякнуло и затрещало переговорное устройство, полицейские навострили уши. Джимми двинулся дальше.
Потеряет ногу. Или обе. Теннисист Адам Харрис. Хороший теннисист. Второе тело в морге, от него мало что осталось.
Снова накатила боль, резкая боль под грудиной. Мой брат. Брат мой. Сын моих родителей. Боже Всевышний!
Он потащился вверх по лестнице. Перед уходом лучше бы выпить кофе, а то еще в обморок по дороге грохнешься. Или не поможет? Он свернул в коридор, к своей двери.
И увидел Стива.
Они стояли и молча глядели друг на друга.
— Ты решил, что я в этом замешан? — произнес наконец Стив.
— Господи! Нет же… Но я не знал, я точно не знал…
Стив бледен как полотно. Нет, не полотно! Он зелено-белый, как брюхо у лягушки.
— Входи, — сказал Джимми, отпирая дверь. — Входи и садись. Где же ты был? Я просидел возле твоей комнаты всю ночь.
— Вечером я уже лежал в постели, с учебником. И вдруг шум, беготня. Ну, я оделся и вышел, вместе со всеми. И увидел… увидел твоего друга… — Он закрыл лицо руками. — Джимми. Это ужасно. Ужасно.
— Так где ты был ночью?
— Меня рвало не переставая. Доплелся до медпункта, они уложили, оставили до утра. Медсестра утром сказала про Денни Конгрива. Джимми, клянусь тебе, я и не думал, не подозревал… Я верил ему, я мог бы голову дать на отсечение! Я теперь не знаю, что и думать, все бессмысленно, бессмысленно…
А Джимми объяло безмерное облегчение.
— Ладно, Стив, не казнись. Все люди ошибаются…
— Но я не этого добивался, не к этому призывал!
— Знаю, Стив, знаю.
— Мне надо уехать и подумать.
— О чем? О чем подумать?
— Обо всем. В основном о себе. Обязательно надо.
— Куда поедешь?
— Куда глаза глядят. В какую-нибудь глухомань. Я знаю одного парня — тихий такой человек, далекий от политики, — у него дом к северу от Сан-Франциско. Он приглашал в любое время, когда захочу. Наверное, к нему и поеду.
— Когда?
— Сейчас. Завтра. Хочу вырваться отсюда побыстрее. Давно хотел, только по другим причинам. Понимаешь?
— Думаю, что да. — На самом деле он не понимает брата. Жалеет его, горюет с ним вместе, но — не понимает. И наверное, никогда не поймет.
— Позвони родителям, ладно? Только когда меня тут не будет. Неохота сейчас объясняться по телефону.
— Позвоню, — кивнул Джимми. — Непременно.
В аэропорт приехали на час раньше. Встали в зале ожидания у стеклянной стены, наблюдая за приезжающими и отъезжающими, за суетой багажных тележек и за летным полем, где механики проверяют нутро самолетов и пилоты с неизменными черными чемоданчиками поднимаются на борт, чтобы лететь в Париж; в орегонский, а не канадский Портленд; в Куала-Лумпур.
— Я буду скучать по Филиппу, — сказал Стив.
— А он по тебе. Мы все будем скучать. — Имеют ли смысл эти затертые слова? Да еще если выдавливаешь их из себя таким неимоверным усилием? Что значит «скучать»?