— Серьезная маленькая дама, — улыбнулась Руфь. — Маленький мудрец.
— Хочешь посмотреть ее комнату?
Комната Айрис выдержана в бело-розовых тонах. Полки с книжками, белая кроватка под белым пологом, на столике в углу кукольный домик.
— Кукольный домик! — всплеснула руками Руфь.
— Да, ей Джозеф подарил на день рождения. Она, конечно, еще мала, но его не удержишь: покупает для нее все подряд.
— Мужчины все такие, для дочерей наизнанку вывернутся. Моя Джун взяла моду дерзить, от подружек понабралась, так я ей спуску не даю, а Солли слова поперек не скажет, наоборот — выгораживает.
— А здесь комната Мори. Он помогал мне ее обставить. Большой ведь мальчик уже… Он принял этот переезд очень близко к сердцу. — Анна любовно оглядывала солдатиков-шотландцев, разбросанные по полу вагончики, флаг у стены, между окон: «За Бога, Отечество и Йель».
— А это что? — спросила Руфь.
— Ну, просто мне нравится. И я хочу, чтобы он учился в Йеле.
— Мои сыновья учатся в Нью-Йоркском университете, и, на наш взгляд, этого вполне достаточно.
Ох, Руфь так обидчива. Ей, наверно, кажется, что Анна кичится успехами семьи.
— Разумеется, достаточно. Какая разница, где учиться, — поспешно сказала Анна. И робко добавила: — Мистер Маркс, адвокат Джозефа, посоветовал нам отдать Мори в школу, где учатся его дети.
— В частную?
— Понимаешь, мне бы и в голову не пришло, но Джозеф встречается с разными людьми, строителями, архитекторами и вечно приходит домой с такими идеями!.. Что с ним поделаешь? В конце концов, это его деньги, пусть тратит, на что хочет.
— В частную школу… — повторила Руфь.
— Да. И Айрис с осени пойдет в садик при этой школе. Удобнее все-таки, чтобы они были в одном месте, правда? — Анна чувствовала, будто извиняется за что-то, и сама на себя рассердилась. За что, собственно, извиняться? Руфь, конечно, немного завидует, но это вполне естественно.
— Ой, и радио у вас есть! У нас пока нет. Ну как, нравится тебе?
— Да я не успеваю послушать: то Мори хватает наушники, то Джозеф. Но вообще это самое настоящее чудо!
— Я читала, что в будущем году выпустят новую модель без наушников, вся семья сможет слушать радио одновременно. Джозеф наверняка купит. Он, как я погляжу, денег не жалеет.
— Руфь, ты помнишь, где мы жили, с чего начинали? Ты никогда не задаешь себе вопроса: как это случилось? Мне иногда кажется, я нашей нынешней жизни не заслужила.
— Как это случилось? Да мы работали оба как ишаки, как волы, и Солли, и я. За все отбатрачили, за все, что имеем… До вас нам, конечно, далеко, — тут же добавила Руфь, — но дела идут неплохо. У Солли очень умный компаньон и перспективы хорошие.
— А мне порой, кажется, будто все это сон, — медленно проговорила Анна.
— Явь, самая настоящая явь. Скоро убедишься, когда начнешь подметать эту громадину. По-моему, одной тебе с такой квартиркой не справиться, придется хоть раз в неделю вызывать уборщицу.
— Мне будут помогать две девушки, Джозеф уже звонил в агентство. Они придут завтра…
— Целых две? Сколько раз в неделю?
— Ну, ведь за кухней есть еще две комнаты. Так что девушки будут жить у нас. Они очень милые, — без остановки говорила Анна, боясь многозначительного молчания Руфи. — Две сестры, ирландки. Элен и Маргарита.
— Подумать только! — воскликнула наконец Руфь. — Ведь ты сама когда-то была прислугой!
«Ей не удастся меня разозлить, — подумала Анна. — Зря старается».
— Да, была, — спокойно сказала она. — И ступила на эту землю с узелком и двумя подсвечниками! Кстати, о подсвечниках — распакую-ка я их, пока кто-нибудь не наступил ненароком.
Она отыскала среди не разобранных еще коробок, стоявших возле двери в столовую, ту самую, нужную, и извлекла оттуда тяжелые вычурные серебряные подсвечники старинной работы. Стерла пыль и бережно поставила на стол.
Чего только не повидали на своем веку эти подсвечники! Анна глядела на них задумчиво и долго, потом перевела взгляд на английский фарфор, французский хрусталь, на все дорогостоящие, хрупкие, блестящие и сверкающие предметы, что принадлежат ей теперь. И, несмотря на торжество и радость, где-то подспудно в душе родилась уверенность — тревожная, виноватая, горькая. И твердая. Уверенность, что это ненадолго.
Она не спит, а родителям и невдомек. Думают: сделала уроки — в четвертом классе задают не так уж много — и легла спать. Они не знают, как трудно она засыпает. Иногда вылезает из постели и подолгу стоит у окна. Окно выходит на угол, и видно из него далеко: и на запад, где за рекой моргают сигнальные огни на гребне Палисадов, и на юго-восток — вдоль Вест-Энд-авеню, по которой бесшумно проносятся редкие в этот поздний час машины. Она смотрит на все это и мечтает, чтобы поскорее наступила пятница и можно было целых два дня не ходить в школу; мечтает, чтобы суббота выдалась дождливой и мама не отправила ее дышать свежим воздухом, а оставила среди книг, в уюте и покое комнаты; мечтает, чтобы в воскресенье дождя, наоборот, не было и они с папой не пропустили непременную утреннюю прогулку вокруг водохранилища.