На этой прогулке папа принадлежит только ей. Мама по воскресеньям встает попозже, Мори тоже, если, конечно, не сговорился идти с друзьями на каток или еще куда-нибудь. А папа никогда не спит дольше обычного.
«Привычка, наработанная годами, — говорит он. — Всю жизнь я вставал в пять утра. Это теперь я роскошествую и встаю в шесть».
В половине девятого они уже в Центральном парке. По другую сторону водохранилища громоздятся утесы Пятой авеню. Ветер гонит по воде мелкую рябь. Мимо них, отдуваясь, трусят бегуны в серых, облегающих свитерах. Иногда они перегоняют папу с Айрис дважды, хотя те идут довольно быстро.
«Я люблю гулять с моей девочкой», — говорит папа.
Айрис тоже любит быть с ним. И часто думает: хорошо бы мама с Мори куда-нибудь делись. Умерли? Неужели она смеет так думать? Но тогда за столом по вечерам будут только она и папа, и в библиотеке после ужина они будут разговаривать вдвоем. Ей стыдно за такие мысли. Об этом нельзя думать, нельзя.
Она выглядывает в коридор. Из-под двери напротив выбивается полоска света: Мори всегда занимается допоздна. Что ж поделаешь, он ведь учит латынь и алгебру! Чтобы попасть в Йель, надо очень хорошо учиться. Айрис тоже получает хорошие отметки, но для нее это не так важно. Девушке, женщине — по словам папы — получить образование надо, а применять его не надо. Разумеется, папа очень рад, что она изучает разные науки, умеет размышлять. Значит, она станет хорошей женой, хорошей матерью, достойным человеком. Но делать ей ничего не придется, ведь только мальчики кончают школу и колледж для того, чтобы поступить на службу. Мама как-то сказала, что настанут другие времена и женщины будут работать наравне с мужчинами. Но папа поднял ее на смех. Вот еще выдумала — работать! Он же прекрасно может содержать семью!
Сна ни в одном глазу. Она озябла. Надела теплый халат и босиком — ворсинки ковра так приятно щекочут ступни — прокралась по коридору в укромный уголок возле прихожей. Из библиотеки, где сидят родители, ее не видно. Зато тут слышны их голоса. Эти голоса успокаивают, ей непременно надо их слышать, особенно когда на душе тревожно. А тревожится Айрис часто, больше всего — из-за зловредной придиры-математички. Математика — единственный предмет, который дается Айрис с трудом, она и в школу поэтому боится ходить.
Иногда родители не разговаривают вовсе. Мама, как водится, что-то изучает. Штудирует Шекспира или курс по истории искусств, который ей прислали из музея.
Папа просматривает рулоны голубовато-сиреневой бумаги, называется она — синька. Он разворачивает рулоны на столе между окнами. Что-то произносит — конечно, о своей работе. А мама, в ответ, что взяла абонемент в Филармонию на дневные концерты, будет ходить с миссис Давидсон каждую пятницу. Папа говорит, что это очень хорошо, он знает, как она любит музыку, и жаль, что сам он музыки не понимает и не чувствует. Но лучше уж не прикидываться, а честно в этом признаться.
Порой они говорят об интересном. У миссис Малоун выкидыш; мама считает, что это плохо, но семеро детей, в конце концов, вполне достаточно. У мамы скоро будет норковая шуба, папа непременно хочет купить ей шубу и даже присмотрел уже — у меховщика, что живет этажом ниже Солли. А Мори получит на день рождения новый велосипед. То-то он опять удивится, что Айрис все узнает заранее.
Ее, конечно, могут застукать, но она не слишком боится. Папа не рассердится. Он никогда на нее не сердится. Мама в общем-то тоже, но она наверняка встанет и скажет твердо: «Маленьким девочкам в это время положено спать. К тому же хорошие люди чужих разговоров не подслушивают. Пойдем, Айрис». И уложит ее в постель. Да, папа и мама все-таки очень разные…
Сегодня вечером они говорят о ней. Она стоит, затаив дыхание, слышит их голоса и стук собственного сердца.
— Я хочу, чтобы она поехала в этот лагерь, в штат Мэн. Ей пойдет на пользу: и воздух свежий, и столько детей вокруг.
— Джозеф, она не выдержит!
— Но Мори так любит лагерь. Ждет не дождется, чтобы лето поскорей настало.
— Ну, Мори — это Мори, ему все нипочем. Айрис там будет плохо.