Она засмеялась, и он сказал:
— Ну вот, так-то лучше. Я очень люблю твой смех. С тех пор как услышал его когда-то, давным-давно.
— Пол, мне пора. Уже Бог весть сколько времени.
— Хорошо, дорогая, иди. Я позвоню утром, в десять. Это удобно?
— Да. В десять.
— Ты к этому времени решишь, где и как мы сможем встретиться снова.
— Ты спрятала портрет, — сказал в тот вечер Джозеф. Они уже лежали в постели.
— Да, убрала. Он ведь никому из нас не понравился.
— Интересно, почему этот человек вздумал прислать его тебе?
— Из прихоти. Богачам нравится делать подарки. Они так самоутверждаются.
— Но он с тобой едва знаком. И ты не принадлежишь к их кругу.
Она промолчала; он не настаивал на ответе. Бедный Джозеф! И так подступает, и эдак, на языке у него вертятся новые вопросы, но он боится их задавать. Последние годы не прошли для него бесследно, они сильно поколебали его уверенность в себе. С начала депрессии усилия Джозефа сродни Сизифову труду, он устал вкатывать на гору камень, устал вычерпывать кружкой океан. Анне стало так его жаль. Она заговорила легко, непринужденно, стремясь развеять его тревоги:
— Да не морочь ты себе голову попусту. Ну представь, я работала в их доме: молодая хорошенькая горничная. Богачи всегда щедры к хорошеньким горничным. Неужели ты ревнуешь?
— Ну, я было собрался, да ты все так складно объясняешь. Пожалуй, не стану.
— Прошу тебя, не надо! Не повторяй ту дикую сцену, которую ты устроил, когда мы с Айрис встретили их на улице.
— Я тогда очень рассвирепел?
— Очень. И без всякого повода.
Он помолчал.
— Джозеф? — окликнула она. — Пожалуйста, не сердись. Я… я просто не выдержу.
— Я что же, так страшен в гневе?
— Да. Иногда.
— Я не буду сердиться. Анна, любимая моя, позабудь об этом. Позабудь злосчастный портрет. Не стоит он стольких слов. Давай спать. — Он притянул ее к себе и, умиротворенно вздохнув, положил голову ей на плечо.
Снова вздохнул.
— Ах, как же славно, как покойно. У меня всегда есть приют, есть куда спрятаться от любых, самых страшных холодов и бурь. В эти ночные часы я могу позабыть о долгах, делах, арендной плате. Здесь я могу думать о главном. А главное — мы с тобой, ты и я. В том-то вся и суть, Анна, начало начал. Ты, я и чудесные мальчик и девочка, плоть от плоти нашей.
Она с трудом сглотнула. В горле стоял ком, ком боли и жалости.
— Вы — моя семья, моя жизнь. И я должен бороться за ваше счастье… Вот, уповаю на этого нового Рузвельта, может, с ним дела пойдут лучше, — пробормотал Джозеф уже сквозь сон.
Анна повернулась на спину. Какое доверие, какая безграничная преданность и вера! Это его доспехи, его броня, хотя сам он об этом и не подозревает. И разве поднимется рука на покой этого человека? В памяти всплыла строка из каких-то стихов; кажется, Мори учил их по-латыни. Что-то вроде: «Его хранит добродетель». Из уголков глаз по вискам стекли слезинки. Я одна, совершенно одна. Кто, кроме меня, знает, что я думаю, чувствую, о чем болит мое сердце? Кто знает, в чем я запуталась, чего страшусь, отчего не могу спать? Впереди будущее, точно огромный черный провал, и, лишь шагнув, я выясню, что меня ожидает.
Она замерла. Страх холодит тело. Подвинулась к Джозефу — такому надежному, теплому. И вдруг вспомнила, как Пол сказал: «Я хочу просыпаться, чтобы ты была рядом». Жаркая волна желания захлестнула, победила озноб, она вздрогнула, и тут же ее объяли стыд и страх. И она так же внезапно успокоилась.
На стене мерцали стрелки часов. Анна лежала с широко открытыми глазами и следила, как они отмеряют свои ночные круги.
Звонок раздался ровно в десять. Всего один — Анна ждала у телефона и не дала ему прозвонить дважды.
— Пол, я не спала всю ночь.
— Я тоже. Ты решила когда и где?
— Пол, я не могу увидеться с тобой сейчас.
— Этого я и боялся.
— Это я боюсь. Я виновата и смертельно боюсь. У меня нет сил, я не смогу побороть этот страх. Пожалуйста, пойми. И не сердись.
— Я вообще не способен на тебя сердиться. Но я безмерно огорчен.
— Пол, это так тяжело! Очень, очень тяжело!
— Ты уверена, что не нагнетаешь? Не делаешь все тяжелее во сто крат?
— Не думаю. Я же пыталась объяснить тебе вчера…
— Да, пыталась. И я понял. Но я не дам тебе обрубить связующую нас нить, Анна. Никогда.
— Я и не прошу тебя об этом. Если я буду знать, где ты, я время от времени могу посылать тебе открытки, невинные слова, которые ничего не скажут чужому глазу. Но ты будешь знать, что у нас с Айрис все в порядке.