— Да, да. Но с чем тут спорить?
— Есть с чем, — тихонько ответила она. — Ты тот, кто ты есть, в твоих жилах течет эта кровь, и никакой другой уже не будет. Так что права не я, а твой отец. И я говорю себе: Мори должен послушаться отца.
— Ты знаешь, что он скажет? Ты с ним что-нибудь обсуждала?
— Конечно, нет! А что он скажет, я, разумеется, знаю. Не хуже тебя. — Она залпом выпила кофе.
«Какое красивое лицо! — подумал он. — У мамы одухотворенное, нежное, прекрасное лицо…»
— Он скажет, — продолжала она, — и будет прав, что ты принадлежишь к гордому и древнему народу. Конечно, глядя на ребятишек в гетто, в бедняцких кварталах, об этом легко позабыть. Да, нам не хватает образованности, мы шумливы, а порой и плохо воспитаны. Чему ж тут удивляться? Учиться нам было негде. Но мы — лишь малая частичка народа и его истории.
— Я знаю… Я все понимаю.
— Там, в колледже, ты познал другой мир… Я часто думаю, не стыдишься ли ты такой матери. Подспудно, в глубине души. Я ведь не американка. До сих пор не избавилась от акцента. Тебя это не тяготит?
— Ну что ты! Нет, конечно, — сказал он. Сердце сжалось от боли. Мама, такая уверенная, гордая, умеющая величественно носить свои немногие теперь туалеты… Мама. Всегда с книгой в руке, всегда спешащая на какие-нибудь курсы… Неужели ее постоянно мучит этот вопрос? Как же мало мы друг о друге знаем.
Он сидел в белоснежной прохладной кухне, в окружении белейших шкафов и полок; в углу высился холодильник, чуть поодаль плита — тоже белая; лампа под потолком слепила белым леденящим светом. Ему почудилось, будто он в операционной, беспомощный, распятый на операционном столе.
— Мама, я не смогу!
— Не сможешь расстаться с ней?
Дыхание перехватило, ответить не было сил. Неужели он, взрослый, заплачет как мальчишка? Но говорить ему определенно мешали слезы, они подступили совсем близко…
— Не смогу, — быстро проговорил он и закрыл глаза.
Мама молчала. Он почувствовал сзади, со спины, тепло. Она, не дотрагиваясь, стояла рядом. А потом все-таки протянула руку, погладила его по голове.
— Мне очень горько, Мори. Жизнь иногда бывает так жестока.
— Мори, ты хотел поговорить со мной? — спросил папа.
Они сидели в кабинете, все тут было привычно и знакомо: завеса сигарного дыма, коробка для сигар из красного дерева и мебель такая же, из красного дерева; фотографии мамы, Мори, Айрис и папиных родителей: отец в котелке, а рядом крошечная жена в широкополой шляпе с перьями и платье по моде восьмидесятых годов прошлого века. На подоконнике глобус. Подарок Айрис. Она всегда дарит подарки в таком духе: то глобус, то книги, то карты Древнего мира.
— Наверное, мама уже объяснила, в чем суть вопроса? — сказал Мори.
— Да, она рассказала. И ты, вероятно, сам понимаешь, что говорить, в сущности, не о чем, — мягко произнес отец. — Но от разговора я не отказываюсь, я готов тебя выслушать.
— Ну, мне тоже особенно нечего сказать. Я люблю Агату. Так люблю, что…
— Я тебе очень сочувствую. Тебе больно и тяжело.
— Но неужели нельзя обойтись без боли?!
— Ничто не дается нам в жизни просто.
— Почему? А у вас с мамой?
— Повторяю: просто ничего не бывает. И твоя мама еврейка.
— Папа, ну давай рассудим. Ты же трезвый, здравомыслящий человек. Что странного в том, что я влюбился в Агату? Она чудесная, удивительная девушка. Тебе наверняка понравится. Она очень умная, жизнерадостная, добрая.
— Охотно верю. Ты и не влюбился бы, будь она иной. Но женой твоей она стать не должна. Это… исключено.
— Но как ты можешь говорить такие вещи? Ты ведь так дружишь с мистером Малоуном!
— Почему мне с ним не дружить? Мы с Малоуном отлично понимаем друг друга. Потому и дружим. Он добрый католик и хочет, чтобы его сыновья женились на католичках. И я его за это уважаю.
— Но почему? Почему такие запреты? Ты так и не объяснил. Я согласен, выбирать из себе подобных легче, но…
Джозеф встал.
— Иди-ка сюда, — сказал он и крутанул глобус. — Гляди, вот Палестина. Там наше начало. Мы оттуда родом. На этой земле мы дали человечеству Десять заповедей, и, если б все им следовали, в мире было бы куда меньше бед и несчастий. На этой земле мы дали христианам их Бога. И с этой земли нас прогнали огнем и мечом. Разоренных, без пищи и крова людей разнесло по свету. И сюда. — Его палец пересек север Африки и уткнулся в Испанию. — И сюда. — Ладонь скользнула по Европе к Польше и России. — А потом сюда, через Атлантику. Мы есть везде, в любой точке мира. В Африке, в Австралии…