Ночь перед праздником выдалась шумной — оставались последние приготовления. Зал Радуги еще кишел людьми, в воздухе слышался треск магии, то и дело вспыхивали разноцветные огни. В остальных же Башнях Ламастора стояла тишина. Медея Лунный Веер под пристальным взором своих друзей — Звончика и Фириза — сосредоточенно собиралась. Лекарка постаралась одеться как можно практичнее: в темных плотных штанах, белой рубашке, укутанная в свой любимый темно-зеленый плащ, с расписанным мелкой вязью капюшоном, и кожаной сумкой наперевес, она осторожно, стараясь не попасться никому на глаза, вышла из замка. Было начало пятого утра. Улица пребывала в тишине и темноте — ни ветра, ни звуков насекомых, только яркие полосы границ светили сигнальными маяками. Странная безмолвная ночь, словно затишье перед бурей. Серые, с красной черепицей, домики окутывала легкая дымка.
Успешно пройдя сонный городок и миновав Ворота, она оказалась у леса, который неприветливо стоял непроходимой стеной. Деревья, окутанные тьмой, словно покрывалом, напоминали злобных чудищ-стражей, мимо которых не пройдет ни один посторонний. Но они ее помнили, поэтому легко пропустили на каменную тропку, благополучно выведшую девушку к границе, которая в этот раз о ней знала. Несколько неприятных ощущений — и вот она стоит у колодца на полянке между дубами. На армеди накинулись звуки: шум ветра в деревьях, легкое пение птиц, уже напоминающих о приближающемся утре, голоса Силы, приветствующие старую знакомую. Лекарка вздохнула, поправила сумку и направилась на север.
Через несколько часов, узкая протоптанная тропинка, вывела девушку к деревушке в домов двадцать. Ее сразу же охватило холодное предчувствие беды. Серые покосившиеся домишки и заборчики навевали пустоту и тоску. Постепенно приближаясь, она слышала все нарастающие злобные крики.
На пустыре, чуть поодаль от домов, на куче хвороста, привязанная к гладкому деревянном столбу, переминалась молодая женщина, в грязно-серого оттенка платье. Длинные красновато-рыжие волосы походили на сплошной колтун. Вокруг капища пыхтела, плевалась, злобно шипела и выкрикивала разношерстная толпа. Толпу возглавляли крепкий стражник в лиловой мантии поверх черных одежд и тучный, красноносый, с поросячьими масляными глазками, староста деревни. Позади толпы стояла девочка семи лет, с каштановыми волосами, в белом, льняном платьице и босыми ногами.
— Признаешь ли ты себя виновной? — скорее для протокола спросил черноволосый стражник.
Женщина помотала головой, по ее бледным щекам текли беззвучные слезы. Толпа из дородных и сытых теток, пропитых мужиков кричала, чтобы сожгли ведьму.
— Именем Короля, признаю тебя виновной! — голос стражника утонул в довольном кличе, толпа дернулась, и хворост моментально вспыхнул. Лекарка поняла, что не успевает. Толпа теснила ее хрупкую фигурку, отталкивала, фыркала. Огонь, явно приправленный каким-то заклинанием, занялся сильнее, добираясь до женщины. Донесся запах паленой плоти. Кто-то торжествующе завопил, и в огонь полетела бутылка со спиртным. У лекарки защипало глаза, и желудок скрутило в комок. А женщина не кричала. Пламя поедало ее, а на лице ведьмы застыло смиренное, какое-то отстраненное выражение. Из-за рева и гула Медея ничего не слышала, но видела, как шевелятся ее губы. С трудом лекарке удалось понять. Сгораемая, ведала о своей дочери. Маленькой девочке, которая наблюдала сзади, с большими, наполненными страхом, глазами, она не могла пошевелиться. Секунда — и она сгорела. Полностью. Без остатка.
— Так, что будем с малявкой делать? — повернулся староста, впиваясь взглядом в девочку. В поросячьих глазках отчетливо читались неприязнь, злоба и желание умаслить, если что, сурового представителя стражи.
— Сжечь и ее! — послышалось в толпе. Кто-то сплюнул, кто-то зашипел, кто-то выражался нецензурно, выражалось все в одно — никаких ведьм они не потерпят. Ни маленьких, ни больших.
— Не положено, — четко проговорил стражник.
— Да ладно, — заискивающе лепетал староста. — Никто ведь не узнает. Зачем нам в деревне это ведьмино отродье?
Медея дернулась, будто ошпаренная, вырываясь из оцепенения. Никогда не приходилось ей видеть такого безумства на лицах других рас в Арии! Несмотря на всю холодность и высокомерие армеди. А уж остальные были, куда как более мирными и спокойными. Даже регери, которые купались в Тьме, и элькрис, которых породила сама Смерть, были человечнее.
— Нет, — решительно вставая перед стражником, процедила лекарка, — девочку вы не тронете.