— Я тоже, — ответил Драй, также подходя к окну, которое выходило во внутренний двор, где располагался парк с фонтаном, каменными скамейками, цветами и деревьями. Сад разбили по приказу Амрея, в первую очередь, для отдыха и приема гостей. И даже сейчас, несмотря на конец осени, множество людей резвилось там. — Она сказала, что ей нужно кое-что сделать. Но что именно, я не знаю. Оставим это ей. Лучше скажи, что у нас за планы.
— Я думаю, что ты должен разобраться с лордом Притоком, — ответил принц, скрестив руки на груди. — Я даже не знаю, кто он такой. И откуда он взялся, пока меня не было. А затем, мы продумаем план, как их остановить. Я уже отправил кое-кому письмо, надеюсь, что хоть какая-то поддержка будет.
— Хорошо, как скажите, мой принц, — Драй поклонился и тихо вышел из библиотеки. Лиджей снова остался один. Но он привык к одиночеству. Он сел в кресло и, стерев знак, долго наслаждался тишиной.
После приятно проведенного вечера у лорда Хэйна, Маргарет много думала, решив как-то действовать. Но, несмотря на переговоры с принцем и его другом, с которыми женщина поделилась своими соображениями, зеленого света ей не дали. Видимо, Лиджей считал, что Юнгейт не стоит соваться в неприятности и подвергать себя опасности. В тот день Маргарет встала около семи, так и не сомкнув глаз за всю ночь. Откинув одеяло, леди поднялась и, совершив утреннюю гигиену, наскоро оделась по-походному: в удобные штаны, сорочку, накинув сверху плащ. Она поспешно спустилась во двор — там было пусто, — слышался только гвалт утренних птиц. Вдохнув глубоко морозного воздуха, Маргарет быстрым шагом покинула двор. Это был один из немногих дней, когда она оставалась ночевать в королевском замке.
Маргарет Юнгейт стремительно пересекала город: мимо нее проносились знакомые дома, таверны, лавки с посудой, украшениями, цветами. Женщина прошла по небольшой площади, где стоял вечно работающий фонтан: летом с холодной водой, а зимой с горячей. Его построили в день рождения Модрада — королевского первенца; она хотела ненадолго остановиться, но быстро отогнала эту мысль. На Первой улице разносился запах хлеба — свидетельство того, что в пекарне уже начался рабочий день, но и здесь Маргарет проявила волю, решив, что дела лучше вершить на голодный желудок. А вот и скромная лавка портного на Третьей улице. Одно из любимых мест леди, но сейчас она даже не обратила на нее внимания. Наконец, показался знакомый поворот, и перед Маргарет предстало заведение «Энри Гроу».
Несмотря на то что еще было очень рано, дверь оказалась открыта, чем немало поразило ее. Едва женщина оказалась внутри, перед ней предстала сонная тишина. В полутемном, освещенном лишь несколькими лампами помещении, мягкие пурпурного и вишневого цветов кресла и диваны пугающе чернели. На пустой сцене сиротливо белел трехногий стул, которым обычно пользовалась хозяйка.
Обойдя весь зал, она приметила низенькую дверь, скрытую плотными шторами, которая оказалась приоткрытой. Оттуда доносилась тихая музыка, — кто-то перебирал струны и тихо напевал:
Маргарет стояла, замерев и вслушиваясь, ловя каждое слово. То, что пела Энри, не было никаких сомнений, но леди не подозревала, что ее знакомая настолько сентиментальна. Когда Гроу закончила, леди Юнгейт, набрала воздуха в грудь, затем осторожно выдохнула, словно это придало ей решимости, и собралась войти внутрь, но не успела. Удар по голове оказался неожиданным, не смертельным, но достаточным для потери сознания.
Пробуждение было грубым — ей в лицо плеснули ледяной воды. Прерывисто дыша, Маргарет открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света, который заполнял маленькую комнатку, наверное, где-то под землей, потому что помещение напоминало камеру. Руки женщины, сведенные за спиной, отвечали болью, перетянутые тугой колючей веревкой. Ноги же были привязаны к ножкам стула, на котором она сидела.
Перед ней предстала Энри Гроу, одетая в мужские одежды: кожаные штаны, тяжелые грубые сапоги и шерстяную накидку. Длинные, густые волосы цвета вороного крыла, которыми так гордились женщины и модницы столицы, походили на соломенный стог. В руках Энри держала мятную сигарету, зажатую в мундштук.