Пирсу удалось догнать свою группу до того, как обход закончился. С каждым годом студентов у него становилось все больше, и причиной тому был рост гериатрического отделения. Гериатрия была перспективной отраслью, и студенты, знакомые с последними трендами в медицине, не жалели время и старания на получение связанной с ней специальности. Пирс задумался, не это ли когда-то повлияло и на его выбор, но тот был сделан так давно, что тогдашний Пирс казался незнакомцем Пирсу нынешнему, и никаких ярких воспоминаний не осталось.
Он незамеченным остановился в задних рядах группы, пока Барнетт заставлял всех по очереди ощупывать пациента, несчастного мистера Сэма Айкенса, страдающего хроническим нефритом, а затем забрасывал будущих врачей каверзными вопросами, как будто пытаясь подловить их на ошибке и продемонстрировать собственные эрудицию и остроумие, показать всем не только важность образования, но и свою правоту. Таким был один из методов обучения, и Пирс испытал его на себе в медицинской школе, а затем и в посменном, три через три, аду резидентуры, но сам он этот метод никогда не применял. Мгновенный ответ не всегда оказывался верным, а тщательность зачастую была важнее скорости.
Мистер Айкенс был из тех, кто не в состоянии самостоятельно оплатить лечение. К платному пациенту Барнетт отнесся бы более внимательно.
Барнетт соображал быстро, но, так же как и тщательность Пирса, это не принесло никакого результата в разработке формулы эликсира. Конечно, печально подумал Пирс, все неудачи похожи, в них нет особой разницы.
– Я продолжу, доктор Барнетт, – сказал он, продвигаясь в первые ряды группы. Он заметил и облегчение на лицах студентов, и неохоту, с которой Барнетт освободил свое место. Нужно что-то придумать для Барнетта, решил про себя он, рассказывая студентам о мистере Айкенсе, его жизни и семейном положении, а затем обращаясь к нему с просьбой описать свои ощущения. Он попросил каждого студента взять пациента за запястье и посчитать пульс, хотя для таких измерений существовало специальное устройство, чьи данные фиксировались на мониторе над кроватью вместе с прочими показателями жизнедеятельности. Затем предложил мягко ощупать спину мистера Айкенса, чтобы почувствовать его боль, увидеть болезнь изнутри.
– Все эти устройства, – сказал он, обводя комнату рукой, – замечательны, но они не заменят чутья врача, его заботливого – можно даже сказать, исцеляющего – прикосновения.
Отпуская студентов, Пирс заметил, что реакция на его слова была неоднозначной. Кто-то явно испытал облегчение, увидев, что лечебный процесс пока не стал полностью механизированным. А те, у кого имелись проблемы с общением, были возмущены попыткой старого доктора заставить их не просто запоминать части тела и названия препаратов, что удавалось им лучше всего. Барнетт ушел до того, как Пирс смог рассказать ему, какой ответ пришел на запрос о выделении средств. Вернувшись в свой кабинет, он развернул клочок бумаги, который мистер Айкенс сунул в его руку во время осмотра.
«Вы нужны мне, – гласила записка. – Приходите в дом № 3416 по Десятой Восточной сегодня вечером и спросите Мэрилин. Уничтожьте эту записку. Мы оба в опасности».
Район, где находился этот дом, когда-то считался зажиточным, но с тех пор уровень дохода тех, кто селился там, значительно упал. И хотя теперь это был район бедняков, люди, жившие в нем, были отнюдь не безнадежны. Он не входил в старую, центральную часть города, но ее метастазы уже распространились и здесь, и Пирсу, покинувшему относительную безопасность автострады, пришлось пересечь места, отравленные раковыми клетками нищеты. Окна в машине были пуленепробиваемыми, и он всю дорогу не опускал их, вознося молитвы Гефесту, богу ремесленников, с надеждой на то, что двигатель его автомобиля собирали на века.
Дом стоял среди узких двухэтажных зданий, выстроенных на крохотных клочках земли. Несомненно, когда-то в таких домах селилась одна семья, но сейчас, как подозревал Пирс, их поделили на комнаты множество людей. Навигатор проложил маршрут сюда, но Пирс не смог бы определить, какой из домов ему нужен, если бы не обнаружил старую табличку с надписью «Десятая улица», а затем один из немногих уцелевших на домах номеров, сообщающий, что это квартал 3400. У дома на запад от Пирса на козырьке над подъездом были косо закреплены цифры «4» и «1», а на том, что был прямо перед ним, висела шестерка. Позади дома, в темноте белела стена какого-то бетонного строения, возможно небольшой фабрики или гаража. Перед домом расположился участок, загроможденный железными трубами, заваленный ржавеющим строительным оборудованием и обломками маленькой буровой вышки.